Чтение онлайн

У Сталина не было никаких личных причин симпатизировать Германии. В Германии он был всего два или три месяца — беседуя с Людвигом, он упомянул, что провел эти месяцы в Берлине, возвращаясь в 1907 г. со съезда партии большевиков в Лондоне, — и знал по-немецки лишь несколько слов. Ориентация на Германию шла еще от Ленина, от главного акта ленинской дипломатии — Брестского мира, соглашения между Москвой и Берлином, которому большевистская революция была обязана своим выживанием.

Ленин и после Брестского мира считал, что Москве следует направлять свои дипломатические усилия на сближение с Германией, чтобы тем самым добиться раскола западного мира. «Германия одна из самых сильных, передовых капиталистических стран, она Версальского договора не может вынести, и Германия должна искать союзника против всемирного империализма, — сказал он, выступая с речью 6 декабря 1920 г. — Вот положение, которое мы должны использовать»9. Усилия Ленина сблизиться с Германией увенчались Рапалльским договором, который был подписан в 1922 г. Договор предусматривал восстановление дипломатических отношений в полном объеме, взаимный отказ от экономических претензий и взаимный режим наибольшего благоприятствия. Этим удачным ходом ленинской дипломатии удалось усугубить рознь между странами Запада и положить начало антиверсальскому партнерству между Советской Россией и Германией в 20-е годы. Сотрудничество между партнерами, хотя и тесное, развивалось далеко не гладко в связи с противодействием определенных кругов в обеих странах. Во влиятельных кругах германского общества, в том числе в министерстве иностранных дел, обострились противоречия между так называемыми восточниками (ОзОегз) и западниками (У'/еяОегз). «Восточники» считали связи с Советской Россией жизненно необходимыми, тогда как, по мнению «западников», интересам Германии, в том числе территориальным, наилучшим образом отвечало сотрудничество с Западом. Видными «восточниками» были посол Германии в Москве Герберт фон Дирксен и его предшественник на этом посту граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, а также высшие военные чины, которые высоко оценивали возможность пользоваться территорией Советской России для подготовки личного состава и проведения военных учений совместно с Красной Армией. Германская социал-демократическая партия, напротив, держалась западной ориентации10.

Последним обстоятельством в немалой мере объясняется крайняя антипатия Сталина к социал-демократам. В феврале 1925 г. он сказал Вильгельму Герцогу, немецкому журналисту-коммунисту, что не может быть и речи о революции в Германии, пока немецкие социал-демократы не разоблачены и не разгромлены, или по крайней мере они должны стать незначительным меньшинством в рабочем движении. Напомнив, что еще в предоктябрьский период Ленин настаивал на уничтожении меньшевиков как на главном условии победы революции, Сталин сказал, что сейчас даже при самых благоприятных внешних условиях победа революции в Германии невозможна, пока в рабочем движении соперничают две одинаково сильные партии1'. Сталин неприязненно относился и к умеренным германским коммунистам, стремившимся создать единый фронт с левым крылом социал-демократии против опасности фашизма. Одним из них был выдающийся лидер германских коммунистов Генрих Брандлер, выступавший за союз с левыми социал-демократами и за вхождение коммунистов в коалиционное правительство12. Вскоре после беседы с Герцогом Сталин упомянул Брандлера и его единомышленника Тальгеймера в числе «старых» лидеров, которые, подобно Луначарскому и Покровскому в России, уже уходили со сцены, и подчеркнул необходимость искоренения «брандлеризма» в коммунистической партии Германии13. Брандлера исключили из партии в 1929 г.; к тому времени деятели Коминтерна уже именовали социал-демократов не иначе как «социал-фашистами».

Ориентация на Германию была путеводной звездой Сталина в его руководстве советской дипломатией в конце 20-х — начале 30-х годов. Его политическое мышление еще со времен Гражданской войны определялось представлением об Антанте как о враге; современный мир в глазах Сталина характеризовался противостоянием двух враждебных полюсов — советского Востока и капиталистического Запада, управляемого «англо-американцами». Выступая с речью в мае 1925 г., он охарактеризовал план Дауэса (репарационный план для Германии, разработанный международным комитетом экспертов под руководством американского банкира Ч. Дауэса) как американо-англо-французский план ограбления Германии. О нежелании «такой культурной нации, как Германия», нести бремя репараций свидетельствовал, по мнению Сталина, «даже такой, в сущности, реакционный акт, как избрание Гйнденбурга президентом...»14.

Многочисленные ставшие известными документы об истории отношений между Москвой и Берлином в конце 20-х годов свидетельствуют, что германское правительство в целом придерживалось линии на сохранение контактов с СССР в условиях оказываемого с переменным успехом давления с Запада и Востока, а сталинское руководство опасалось утратить эти контакты, проявляя нервозность в связи с влиянием «западников» в Германии и настойчивыми попытками держав-победительниц, подписавших Версальский договор, вовлечь Германию в антисоветский лагерь посредством экономических, политических и территориальных уступок. Переписка министерства иностранных дел Германии за период с переговоров о продлении срока действия Рапалльского договора, которые привели к подписанию договора в Берлине в 1926 г., и до переговоров в начале 1931 г. о продлении срока действия последнего, указывает на постоянные попытки Советов оказывать давление на Германию с целью заставить ее подтвердить приверженность Рапалльской линии и на периодические инициативы советского руководства, направленные на укрепление политических, военных и экономических связей с Германией. Так, на переговорах в 1931 г. Литвинов предложил вместо простого возобновления договора подписать новый, более прочный договор. Немцы предпочли просто возобновить прежний договор. В ответ на предложение министерства иностранных дел Германии продлить срок действия договора всего лишь на шесть месяцев Москва предложила продлить его на пять лет15.

Тем не менее советско-германские отношения развивались далеко не гладко. Так, на протяжении примерно года, в 1929-1930 гг., когда канцлером был Герман Мюллер, первый социал-демократ на этом постус 1923 г., действия советской стороны привели к возникновению напряженности в советско-германских отношениях, поставившей сотрудничество на грань срыва. Одним из таких шагов советской стороны был арест пяти немецких инженеров, из которых трое были привлечены к суду по Шахтинскому делу1*5. Кроме того, общественность чрезвычайно беспокоила судьба тысяч немцев-меннонитов, которые, покидая деревню во время коллективизации с целью дальнейшего выезда в Канаду, оказались в Москве. Важно отметить, что в начале 1930 г. дипломатический кризис пошел на убыль благодаря советским инициативам, направленным на улучшение отношений с Германией.

В августе 1931 г., когда уже началась агония Веймарской республики, антисоветизм Франции был поколеблен подписанием советско-французского договора о ненападении. В январе 1932 г. СССР заключил договор о ненападении с Польшей, причем наркоминдел отверг давнее требование Польши включить в текст договора статью о признании германо-польской границы. Москва, однако, согласилась на формулировку, определяющую агрессию как всякое действие, нарушающее территориальную целостность или политическую независимость любой из договаривающихся сторон17. Немцы были озабочены такой формулировкой, представлявшейся им «косвенной гарантией» восточных границ Германии, которые они стремились рано или поздно пересмотреть.

Вышеупомянутое заявление Сталина, сделанное им в беседе с Людвигом в декабре 1931 г., очевидно, имело целью убедить немцев в том, что у них нет причин беспокоиться по поводу формулировок советско-польского договора. Сталин хотел подчеркнуть, что СССР не был и не будет гарантом Польши и ориентация Москвы на Германию остается в силе.

VI. ф*

Сталин и приход нацистов и власти

Кроме Великой депрессии и нацистского движения, падение Веймарской республики было обусловлено также такими политическими факторами, как слабость центральной власти, отсутствие в руководстве умелых и сильных политиков, наконец, в немалой степени тактика немецких коммунистов, осуществляемая ими согласно указаниям из Москвы, т. е. по приказам Сталина.

В Германии неуклонно росла безработица — если в конце 1929 г. безработных было немногим больше 1 млн, то в период 1931-1932 гг. их количество превысило 6 млн, что составило около 1 /3 трудоспособного населения. В сознании масс укреплялась вера в Адольфа Гйтлера и руководимую им партию национал-социалистов как в возможных спасителей нации, и уже летом 1932 г. нацисты располагали примерно 1 /3 депутатских мандатов в рейхстаге. Создалась благоприятная обстановка для нацистской пропаганды и политического маневрирования на высоком уровне, приведших Гитлера в кресло канцлера 30 января 1933 г. Затем последовала так называемая революция законов — волна нацистского террора, поджог рейхстага 28 февраля 1933 г., акт о чрезвычайных полномочиях и уничтожение конституционного порядка. К лету 1933 г. диктатура нацистов вполне утвердилась18.

Пользовавшиеся поддержкой профсоюзов и широких масс избирателей-ра-бочих и имевшие в ноябре 1932 г. в совокупности около 40% депутатских мест в рейхстаге (примерно 7 млн голосов за социал-демократов и почти 6 млн — за коммунистов), блок двух левых партий был бы силой, достаточно мощной для сохранения конституционного порядка. Могли ли они, объединив свои усилия и сотрудничая с другими антифашистскими силами, предотвратить победу нацистов? На этот вопрос трудно дать определенный ответ, но несомненно, борьба коммунистов против социал-демократов в самый критический момент способствовала падению конституционного порядка. Не все коммунисты были настолько слепы, чтобы не видеть катастрофических последствий этой борьбы. Еще в сентябре 1930 г. Троцкий, будучи в изгнании на Принцевых островах, призывал немецких коммунистов выступить против угрозы фашизма единым фронтом с Социал-демократической партией Германии. Троцкий пророчески предупреждал, что победа нацистов обернется катастрофой для рабочего класса Германии и неминуемо приведет к войне с СССР, и его точку зрения разделяли многие немецкие коммунисты19.

Однако Сталин дум ал иначе и, требуя от Коммунистической партии Германии вести непримиримую борьбу против социал-демократии («социал-фашизма»), фактически способствовал захвату власти нацистами. Директива Исполкома Коминтерна немецким коммунистам (февраль 1930 г.) требовала «безжалостно разоблачать» социал-демократию. Следуя указаниям из Коминтерна, летом 1930 г. лидер ГКП Хайнц Нойман подготовил проект новой программы партии (Программа национального и социального освобождения), которая поставила задачу аннулирования Версальского договора и плана Янга и заклеймила СДПГ как предательскую партию Версаля. Соперничая с нацистами в немецком национализме, ГКП иногда не брезговала сотрудничеством с ними. Так, по приказам из Москвы летом 1931 г. коммунисты приняли участие в организованном нацистами и правыми плебисците против социал-демократического правления в Пруссии20.

К образованию единого антифашистского фронта с СДПГ склонялись не только рядовые коммунисты, но и некоторые руководители партии. Сначала Эрнст Тельман возражал против участия коммунистов в плебисците о Пруссии. Тогда его, Германа Реммеле и Хайнца Ноймана «вызвали в Москву, чтобы они могли из первых рук узнать о том, что инструкцию Коммунистическому Интернационалу дал лично Сталин»21. Другой бывший немецкий коммунист, работавший в 1932 г в органах Коминтерна в Москве и впоследствии отбывший длительный срок заключения в советских лагерях, вспоминал, что «...еще в 1932 г. многие в руководстве ГКП и Коминтерна проявляли готовность организовать “единый фронт” с социал-демократами, который мог бы предотвратить победу национал-социализма. Но их робкие предложения приняты не были — все решало слово Сталина, который твердо держался своей линии. Любая критика этой линии тут же объявлялась антипартийной ересью, а то и провокацией агентов международного капитализма»22.