Чтение онлайн

«Сталин был прекрасен. Он поразил меня, как проницательный, спокойный, сведущий человек, который знает точно, чего он желает. Он отвечал на мои вопросы так же, как я отвечаю на ваши. Не было никаких уверток или дипломатической водицы».

Вне всякого сомнения, встречи и беседы Сталина и других кремлевских вождей с такими крупными деятелями культуры Запада, как Шоу, Эмиль Людвиг, Уэллс, Ромен Роллан, Анри Барбюс, Лион Фейхтвангер укрепляли в глазах широких масс и особенно интеллигенции, а также Запада, авторитет сталинской системы власти. Особое мнение высказал лишь Андре Жид.

17 июня 1936 года газета «Известия», редактируемая Бухариным, публикует материал-панегирик «Привет Андре Жиду» с горячим обращением по поводу приезда видного французского писателя, который в своих произведениях «решительно порвал с капитализмом и также решительно приветствовал страну Советов и коммунизм».

Андре Жид приехал в Советский Союз в довольно почтенном возрасте, 67 лет от роду. На другой день после его прибытия в Москву умер «буревестник революции» писатель Максим Горький. Выступая от Международной ассоциации писателей на траурной панихиде, Жид, казалось бы, искренне говорит о чувствах дружбы и любви к советской стране. Французский писатель ездил по ней в сопровождении пяти соплеменников, сыгравших определенную роль в выработке его мнения, два месяца. В Москву он вернулся накануне открытия судебного процесса по делу Зиновьева, Каменева и других. Через четыре месяца, за изданную в Париже вещь «Возвращение из СССР», Жида предают анафеме в официальном печатном органе Кремля «Правде».

Заявить, что писатель исключительно под влиянием личных впечатлений резко изменил свое представление о Советском Союзе, значит ошибиться. Ранее в Африке, во Французском Конго, Жид довольно бескомпромиссно «разбирался» с попытками властей пустить ему пыль в глаза. Он ехал в страну Советов с заведомым намерением «разоблачать», что явственно прослеживается в последующем его творении — «Поправки к моему «Возвращению из СССР» (июнь 1937)».

Француз лицемерно заявляет, что: «устроен так, что строже всего отношусь к тем, кого хотел бы любить. Немного стоит любовь, состоящая из одних похвал, и я думаю, что окажу большую услугу и самому СССР и его делу, если буду говорить о нем искренне и нелицеприятно. Мое восхищение СССР, восхищение теми успехами, которых он уже добился, позволяет мне высказывать критику по его адресу». Намерение весьма разумное, но исполнение оказалось малопригодным — критика Жида чрезмерно резка и неприятна.

Он напоминает человека, побывавшего в гостях и воспринявшего блага, а затем обругавшего дружелюбный дом; хозяев же обозвавшего негодяями и фальсификаторами. Даже наивная гордость за свои достижения жителей огромной страны воспринимается Жидом негативно. Писателю следовало приехать в Россию пятнадцать лет тому назад, тогда методом сравнения он бы многое понял. Иные пассажи Жида свидетельствуют о поверхностном понимании и поспешности выводов, как, например, следующие: «…Сталин принял много решений, и все они в последнее время продиктованы страхом, который внушает Германия… Советский рабочий превратился в загнанное существо, лишенное человеческих условий существования, затравленное, угнетенное, лишенное права на протест и даже на жалобу, высказанную вслух; удивительно ли, что этот рабочий снова обращается к Богу и ищет утешения в молитве. На что человеческое может он еще рассчитывать?…»

Даже «постепенное восстановление семьи, личной собственности, права наследования» — ценностей общечеловеческих, воспринимается Жидом неоднозначно. Порой он вообще впадает в противоречия. С одной стороны его удручает бедность, с другой — Жид не воспринимает аргументы о том. что коммунисты отрицают только эксплуатацию человека человеком. Возможность же быть сравнительно богатым при условии, что состояние заработано личным трудом не возбраняется и даже поощряется властями.

Скороспелыми аналитическими выкладками Жид как личность поступил бестактно, оскорбив радушных хозяев, как писатель он сыграл на руку политическим силам, враждебным СССР. Удивительно, что Жид не изъявил желания встретиться с кем-либо из руководящих структур государства и не попросил разъяснений по некоторым наиболее важным, на его взгляд, позициям.

«За публикацию «Возвращения из СССР» меня бранили многие»,-признается Андре Жид. Особенно писателя огорчило выступление Ромена Роллана, по причине высокой ценности его морального авторитета.

Однако в некотором роде, главным полемистом Андре Жида явился немецкий писатель Лион Фейхтвангер. Еще 30 декабря 1936 года им публикуется в «Правде» статья «Эстет о Советском Союзе», развенчивающая Жида. Писатель-эмигрант находился в то время в СССР, причем под некоторой опекой наученных негативным опытом властей. Он приехал в страну в возрасте 52 лет в ореоле мировой славы. Фейхтвангеру представилась редкая возможность сравнения нацистского режима в Германии с советским авторитаризмом. Автор «Успеха», первого романа в мировой литературе, запечатлевший фашизм в качестве реальной политической силы, в целом подтвердил свою репутацию вдумчивого исследователя общественных отношений. Небольшая книжка Фейхтвангера о Советском Союзе вышла в 1937 году в Амстердаме на немецком языке и была немедленно переиздана в Москве. Она называлась «Москва 1937», с подзаголовком: отчет о поездке для моих друзей.

Почти через всю работу Фейхтвангера лейтмотивом проходит попытка сравнения действенности ценностей, декларируемых новым основным советским законом (сталинской Конституцией) с реалиями подлинной жизни. Писатель признается, что его суждения субъективны, так как он пустился в путь в качестве «симпатизирующего» стране Советов. Однако к его симпатиям с самого начала примешивались изрядные доли сомнения и недоверия. Вышедшая на Западе, незадолго до отъезда писателя в СССР, книжка французского писателя Андре Жида еще более укрепила его сомнения.

Тем не менее, Фейхтвангер увидел в стране Советов «больше света, чем тени». Его свидетельства очевидца довольно ценны, так как они достаточно искренни, хотя несколько наивны и односторон-ни. Но немецкий писатель понял главное — мотивацию поведения вождей страны Советов. Он сделал ставку на Сталина, как будущего сокрушителя нацизма и не ошибся.

В то же время Фейхтвангер не склонен был идеализировать сложную обстановку, отнюдь не случайно его произведение была быстренько изъято из обращения, в том числе и во избежание неизбежных и нежелательных ассоциаций, могущих бросить тень на вождя и страну. В сравнении с опусом Жида творение Фейхтвангера более благосклонно и снисходительно к некоторым явлениям сталинской эпохи. Жид чересчур самоуверен и безапелляционен в оценках. Ему не сравниться с Фейхтвангером в желании понять и объяснить происходящее.

Относительно повседневной жизни Фейхтвангер делал тогда следующий вывод: на данный момент уровень жизни среднего гражданина во многих странах выше, чем в СССР, но построен на зыбкой основе. Советский средний гражданин же убежден, что его жизнь неуклонно будет повышаться и гарантией тому является принятие новой Конституции.

Интересно суждение Фейхтвангера о разделении молодой истории страны Советов на две эпохи: борьбы и строительства. Гражданская война уже стала историей. Хороших борцов, то есть людей, в ней отличившихся, назначили в свое время на высокие партийные и правительственные посты. Однако они оказались негодными работниками в деле строительства мирной жизни, которых пришлось снимать с их должностей. Отсюда понятно, почему многие из них стали ярыми противниками режима. Фейхтвангер заметил также, что население охвачено настоящим психозом повсеместного вредительства. В стране начали привыкать объяснять вредительством все, что не клеилось, в то время как значительная часть неудач должна была быть отнесена, наверное, просто за счет неумения.

Симптоматично мнение Фейхтвангера о Троцком. Он заявляет, что автобиография Троцкого, несомненно, является произведением превосходного писателя и, возможно даже, человека с трагической судьбой. Но образа крупного государственного деятеля она не отражает. Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом. Это придает книге много прелести, однако такого рода умонастроения вряд ли могут подсказать политику правильное решение. Книга Троцкого полна ненависти и язвительной насмешки по отношению лично к Сталину.

Сопоставляя Троцкого и Сталина, писатель явно отдает предпочтение последнему. Для него если Ленин был Цезарем Советского Союза, то Сталин стал его Августом.

Относительно общения генсека со своим народом Фейхтвангер объявил, что его речи очень обстоятельны и несколько примитивны. «Однако в Москве нужно говорить очень громко и отчетливо, если хотят, чтобы это было понятно даже во Владивостоке», -тут же добавил он. (выделено мной — М.А.).

Сталин выделяется из всех известных Фейхтвангеру людей, стоящих у власти, своей простотой. Он чрезвычайно прямолинеен, почти до невежливости, и не возражает против такой же прямолинейности своего собеседника. Фейхтвангер увиделся со Сталиным, когда готовился процесс над Пятаковым и Радеком (Собельсоном). Вождь говорил медленным, тихим, немного глуховатым голосом. Постепенно их разговор стал обоюдно откровенным. Сталин взволновался, когда они заговорили о процессах троцкистов. С особой горечью он рассказывал о Радеке — писателе, наиболее популярной личности среди участников второго троцкистского процесса. Сталин рассказывал Фейхтвангеру о своем дружеском отношении к этому человеку, оказавшемуся иудой. Главу, посвященную взаимоотношениям Сталина и Троцкого, Фейхтвангер заключает: «Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов вместо того, чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в своих интересах своего дела, есть что-то трогательное».