Сталин. Разгадка Сфинкса
Шрифт:
С процессом Зиновьева и Каменева Фейхтвангер ознакомился по печати и рассказам очевидцев. На процессе Пятакова и Радека он присутствовал лично. Во время первого писатель находился в Западной Европе, во время второго — в Москве. Это дало ему уникальную возможность особенно остро ощутить ту грандиозную разницу, которая существовала между Советским Союзом и Западом. Целый ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали после этих процессов его противниками. В основном, острие процессов было направлено, прежде всего, против самой крупной фигуры — отсутствовавшего обвиняемого Троцкого.
Главным возражением противников процессов являлась мнимая недостоверность, предъявляемых Троцкому обвинений. Не может быть, что один из основоположников государства, друг Ленина, превратился в злейшего врага Советской власти, считали они. Однако поведение, приписываемое Троцкому обвинителями, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него, соответствующим его внутреннему состоянию изгоя, заключает Фейхтвангер.
Относительно Пятакова, Сокольникова, Радека и других, представших перед судом во втором процессе, писатель признает, что убедился в виновности обвиняемых. Хотя логика их поведения перед судьями осталась для него не совсем ясной. Предположительно, генезис признания заключался в их обреченности перед необычным, некоего рода товарищеско-корпоративным судом. Людей, стоявших перед судьями, никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своими палачами. Главными причинами громогласности процессов, считает Фейхтвангер, являлись яркая демонстрация возрастающей силы государства и монолитной сплоченности советского народа перед лицом грядущей военной угрозы. Суждения немецкого писателя грешат схематизмом и подаются порою чересчур обобщенно, однако невозможно не согласиться с последним выводом. Своими оценками процессов Фейхтвангер находился тогда далеко не в одиночестве.
Английский юрист Дадли Коллард заверял посредством газеты «Дейли Геральд», что процесс Пятакова — Радека юридически безупречен. Член английского парламента Нейл Маклин писал: «Все присутствующие на процессе иностранные корреспонденты, за исключением, конечно, японских и германских, отмечают большое впечатление, произведенное весомостью доказательств и искренностью признаний».
Фейхтвангер не склонен распространяться о некоторых немаловажных подробностях. Так помимо Троцкого, бессильно бесновавшегося за рубежом, не менее чудовищными инсинуациями о Сталине отличались и его последователи внутри страны.
Многие из знаменитых западных путешественников были весьма озадачены и смущены процессами и казнями. Герберт Уэллс, восторгавшийся Сталиным в 1934 году, публично не скрывал своего возмущения. Ромен Роллан делился с дневником своими переживаниями. Стефан Цвейг писал ему 28 сентября 36 года: «Какой-то рок, какая-то метафизическая воля приводит людей к ослеплению…Зиновьев, Каменев, ветераны Революции, первые соратники Ленина расстреляны, как бешеные собаки…Разве не было бы достаточно применить ссылку? Она была бы даже более суровым наказанием, чем эмиграция, которая (см. Троцкий) медленно грызет, убивает, доводит до бессилия…»
В то же время Альберт Эйнштейн отказывается от просьбы подписать протест против расстрелов в Ленинграде вследствие убийства Кирова. Великий ученый выражает огорчение расстрельными приговорами и одновременно мотивирует отказ инициаторам нижеследующими строками: «…При таких обстоятельствах я сожалею о Вашем начинании: мне хотелось бы, чтобы Вы совершенно его оставили. Только представьте себе, что в Германии много тысяч евреев-рабочих неуклонно доводят до смерти, лишая права на работу, и это не вызывает в нееврейском мире ни малейшего движения в их защиту. Далее, согласитесь, русские доказали, что их единственная цель — реальное улучшение жизни русского народа; тут они уж могут продемонстрировать значительные успехи. Зачем, следовательно, акцентировать внимание общественного мнения других стран только на грубых ошибках режима? (выделено мной — М.А.) Разве не вводит в заблуждение подобный выбор?»
Из крупнейших западных деятелей культуры один Бернард Шоу всегда безоговорочно поддерживал Сталина. Очевидно, он исходил из мимоходом оброненной Вильямом Шекспиром сентенции: Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам.
Вскоре после отъезда Фейхтвангера начинается новый акт великой драмы под названием сталинско-молотовская превентивно-проскрипционная политика. Тональность ему задала внезапная кончина члена Политбюро ЦК партии Орджоникидзе.
21 февраля 1937 года неистовый Мехлис в лице «Правды» выдвитает свою интерпретацию его смерти: Серго Орджоникидзе доконали все те же изменники-троцкисты в Наркомтяжпроме во главе с Пятаковым. Подобно тому, как свыше десяти лет тому назад они подорвали здоровье Дзержинского, вещала главная партийная газета. Параллель проводилась четкая, ибо Серго умер в самый канун очередного партийного форума. И его смерть обусловила жесточайший накал страстей, разбушевавшихся вскоре.
Усердный и сверхстарательный партиец Н.И. Ежов, сменивший Ягоду на посту главы НКВД, неумолимо повторяет восьмидесятидневной давности нападки на Бухарина. Три недели спустя он со своим заместителем Я.С. Аграновым (Сорензоном), так не понравившемуся некогда князю Трубецкому', переносят накал партийных разборок на личный состав НКВД. С 19 по 21 марта «сладкая парочка» проводит актив ГУГБ и будоражит гэбистов продолжением выяснения отношений.
Участь Ягоды и его ближайших сотрудников Прокофьева Г.Е., Молчанова Г.А. и других практически уже предрешена. А перед перессорившимися энкавэдешниками вырисовывается мрачная альтернатива: либо они перебьют друг друга, либо перенесут направление главного удара на военных, как будто организовавших гигантский заговор против руководителей государства и лично Сталина.
Неприязненные отношения между высшими представителями двух большевистских силовых структур, определенного рода конкурентов, предопределяют дальнейшее развитие событий.
Упорными лозунгами о скорейшем прекращении первой мировой войны большевики сильно поспособствовали деморализации российской армии, богатой вековыми традициями и памятными датами сражений минувших лет с иноземными поработителями.
В 1917 году вооруженные силы России неминуемо раскололись. Слово «офицер» стало исключительно бранным в огромной массе рядового состава. Самые ненавистные из них подверглись самосуду. Размежевание произошло и в среде офицерства — становом хребте любой армии. Большинство покинуло свои части.
В самом конце года Ленин подписал декреты «О выборном начале и об организации власти в армии» и «Об уравнении всех военнослужащих в правах и об упразднении воинских званий и чинов и званий». Как боеспособное регулярное воинское формирование царская армия окончательно перестала существовать.
Реальная угроза германской оккупации вынудила большевиков приступить к образованию исключительно пролетарских вооруженных сил. Первоначально горе-реформаторы решили укомплектовать рабоче-крестьянскую Красную Армию (РККА) на добровольной основе. Желающих проливать свою кровь безвозмездно, естественно, нашлось слишком мало. Тогда была объявлена тотальная мобилизация рабочих и беднейших крестьян. Представители «паразитирующих классов населения» принудительно сгонялись на строительные и другие виды работ. Спешно формировался аппарат для решения важнейших вопросов военного строительства и организации боевых действий. Пришлось большевикам призвать на помощь в «рабоче-крестьянскую» Красную Армию и лиц командного состава царской армии. Последние руководили военными действиями под неусыпным надзором политических надзирателей — комиссаров, а за членами их семей зорко следил ЧК. При этом над самими комиссарами также висел революционный дамоклов меч.
«За побег или измену командующего комиссары должны подвергаться самой суровой каре, вплоть до расстрела», — гласило решение ЦК партии от 29 июля 1918 года.
Осенью 1918 года в якобы РККА уже служило только офицеров бывшего самодержавного Генерального штаба 526 человек, в том числе 160 генералов, 200 полковников и подполковников. Приставка «Генеральный» как архиреакционная и контрреволюционная категорически отвергается новоявленными правителями России, а свои офицеры именуются ими не иначе как «красные командиры».