Чтение онлайн

Приблизившись к возрасту основоположника христианского вероучения Иисуса Христа, бывший семинарист Coco Джугашвили -Коба, принимает революционный псевдоним Сталин. Он подчеркивает тем самым свою неординарность не просто человека из плоти и крови, а суть персоны металлической. Его намерения достаточно амбициозны. Под прозвищем Сталин он намеревается войти в историю, подобно церковному реформатору средневековья Мартину Лютеру.

В связи с нелепой гибелью своего первого реального кумира Ладо Кецховели, молодой Коба незамедлительно находит нового. Ему импонируют целеустремленность и агрессивные манеры большевистского вожака Владимира Ульянова (Ленина). В представлении Кобы-Джугашвили он настоящий лидер, под водительством которого можно совершить головокружительные подвиги и сделать блестящую карьеру.

Коба, обладающий от природы твердым и бунтарским нравом, без колебаний становится в ряды сторонников Ленина. При этом он достаточно осмотрителен, не в пример своим непомерно пылким соплеменникам, темпераментным кавказцам. Уже в ранние годы в характере Сталине видны контуры определенной основательности и стремления к конкретизированию решения поставленных задач.

Его сиятельство граф Сергей Юльевич Витте принадлежит к числу виднейших государственных деятелей России конца XIX — начала XX века. Высокородный вельможа оставил интереснейшие мемуары, опубликованные уже после его смерти. Собственно литературное наследство Витте нельзя назвать лишь единственно воспоминаниями о довольно бурной прожитой жизни, с неизбежно стремительными карьерными взлетами и падениями. В нем очень много мыслей и суждений, не утративших значения до сего времени.

Два важнейших аспекта, из многочисленных актуальнейших проблем буквально раздиравших Россию того времени на части, необходимо выделить в откровениях чиновника, занимавшего высшие имперские посты. Витте достаточно пространно рассуждал об аграрном, точнее, крестьянском вопросе. Он совершенно справедливо считает, что при императоре Александре II реформы были совершены лишь наполовину. Крестьян освободили от крепостной зависимости и при этом наделили землей, но лишь формально. Только у дворянства, надлежащим образом оформленная, была частная собственность на землю, так сказать, и де-юре и де-факто. Значительная часть земли, выделенная крестьянству, находилась в общинном коллективном владении, что исключало возможность интенсивной культуры обработки. Подворное хозяйство крестьян также находилось в неопределенном положении, вследствие неотмежеванности и неопределенности права собственности. Количество крестьян, имевших акты собственности на землю, было ничтожно, относительно основного конгломерата. Следовательно, огромная масса крестьянства была экономически совершенно зависима от разного рода обстоятельств. Кроме этого оно находилось вне сферы действия гражданских и других законов империи. Для крестьянства была образована особая юрисдикция, способствовавшая дикому произволу чиновничества. Витте не ограничивается лишь анализом крестьянского вопроса. Он предлагал и пути решения его.

Однако ему не суждено было воплотиться свои идеи в жизнь. К вящему неудовольствию Витте, их, слегка видоизменив, начал осуществлять еще один виднейший государственный деятель России начала XX века Петр Аркадьевич Столыпин.

Другим важнейшим моментом, концентрировавшим внимание Витте, являлось рациональное решение национального вопроса, здесь вернее будет выразиться, еврейского. По его мнению, пренебрежительное, даже дискриминационное, отношение к евреям, усилившееся во времена правления Николая II, не должно было привести ни к чему хорошему.

Антиеврейские погромы бывали нередки в царской России. При этом правящие круги не принимали действенных мер для их предотвращения и эффективной ликвидации, очевидно полагая, что они (погромы) время от времени необходимы для разрядки психологического напряжения перманентно недовольных масс народа. Особенным безобразием отличился дикий и жестокий погром в Кишиневе. На протяжении двух дней, 19 и 20 апреля 1903 года, целенаправленно руководимые толпы погромщиков беспрепятственно разрушали еврейские дома, грабили магазины, насиловали женщин, убивали, не щадя ни возраста, ни пола. Правительственные войска и полиция фактически бездействовали. Жуткие погромы не могли не способствовать крайнему революционизированию еврейского народа, и,в особенности, молодежи. В кратчайшие сроки из, казалось бы, кроткого от природы народа, явились личности, жертвующие своей жизнью для революции, сделавшиеся отчаянными бомбометателями, безоглядными убийцами.

Ни одна национальность, считает Витте, не дала в России такого процента революционеров, как еврейская. Громадное количество евреев пристало к самым крайним партиям. В результате, конечно, явилась сильнейшая ответная реакция, очень многие, сочувствовавшие евреям или индиферентные к ним, стали ярыми антисемитами.

О позиции самого графа свидетельствует небезынтересный разговор, если только он не является вымыслом, произошедший между Витте и императором Александром III, отцом Николая II. На запрос самодержца о его (то есть Витте) благосклонности якобы к еврейству, Витте будто бы рискнул ответить довольно дерзким выпадом. А именно, располагает ли император желанием и возможностями потопить всех российских евреев в Черном море. Если ответ отрицательный, то надо дать евреям жить по-человечески, а это будет возможно, в первую очередь, лишь при условии постепенного уничтожения дискриминационных законов.

Очень важно здесь отметить, что российский антисемитизм произрастал на религиозной почве. Так называемая печально известная «Черная сотня» разработала концепцию жидомасонства, то есть еврейско-масонского заговора против России на основе православия.

Как и практически все мемуаристы, Витте достаточно субъективен, превознося самого себя и принижая других. Потомственный дворянин, аристократ, человек благородного происхождения господин Витте не гнушался и не стеснялся в применении площадных и бранных слов для выражения неудовольствия, и даже отвращения к неугодным ему персонам. Он, ничтоже сумняшеся, рассказал о том, как фактически умыл руки и не удосужился ударить пальцем о палец для предотвращения действий правительственных войск в день 22 января 1905 года, вошедший в историю как «Кровавое воскресенье».

Накануне вечером к нему явилась представительная депутация (выражение самого Витте), чтобы переговорить по делу чрезвычайной важности. Среди прочих он признал почетного академика Арсеньева, писателей Анненского и Максима Горького. Они стали горячо убеждать Витте, во избежание великого несчастья, принять действенные меры для того, чтобы адресованная царю петиция рабочего люда, с недостаточно корректно изложенными насущнейшими пожеланиями и просьбами, была непременно принята посредством мирного волеизъявления.

Витте ответствовал почтенным согражданам, что дела этого совсем не знает (здесь он явно солгал) и потому вмешиваться в него не желает, и вообще это не входит в его компетенцию. Делегация ушла крайне недовольная поведением Витте, приведшего в обстановке назревающего острейшего внутриполитического кризиса формальные доводы для уклонения от сути дела.

Утром 22 января, охваченный острым любопытством, Витте лицезрел с балкона своего дома на то, что отчасти было и делом его рук. Десяткам тысяч относительно миролюбиво настроенных рабочих с их женами и детьми, под водительством корыстолюбивого и злосчастного честолюбца священника попа Гапона, царскими войсками был оказан воистину «горячий» прием — губительные залпы сотен винтовок. Число раненых и погибших исчислялось сотнями и тысячами.

Столь неадекватная реакция на преимущественно мирную инициативу трудового люда была одной из крупнейших политических ошибок царского режима. Им самим была окончательно подорвана вера в доброту царя и его окружения.

Сиятельный граф, несомненно, достоин порицания за не принятие действенных мер для предотвращения сего ужасного действа. Довольно кощунственным выглядит следующий поразительный момент в воспоминаниях Витте. После полной негодования тирады о грядущих неизбежных последствиях, позорного для огромной царской России военного столкновения с маленькой Японией в 1904-1905 годах, он вещает, уподобившись древнему оракулу: «… Можно пролить много крови, но в этой крови можно и самому погибнуть и погубить своего первородного чистого младенца сына-наследника. Дай бог, чтобы сие не было так и, во всяком случае, чтобы не видел я этих ужасов…».