Чтение онлайн

Иудушкины слова. Смесь гадостей в мой адрес с признанием правоты обгаженного. И это не единственное, что Троцкий по этому поводу сказал, в целом верно сказал:

"Было бы, в самом деле, слишком наивно думать, что сотрудничество Сталина с Гитлером основано на взаимном доверии: эти господа слишком хорошо друг друга понимают. Во время переговоров в Москве летом прошлого года германская опасность могла и должна была казаться не только вполне реальной, но и совершенно непосредственной. Не без влияния Риббентропа в Кремле, как сказано, предполагали, что Англия и Франция останутся неподвижны перед совершившимся фактом разгрома Польши, и что у Гитлера руки могут оказаться развязанными для дальнейшего движения на Восток. В этих условиях вопрос о союзе с Германией естественно дополнялся вопросом о материальных гарантиях – против союзника. Весьма вероятно, что инициатива в этой области принадлежала динамическому партнеру, т. е. Гитлеру, который предложил осторожному и медлительному Сталину взять самому "гарантии" вооруженной рукой."

"Осторожный и медлительный Сталин"… Осторожный и несуетливый – так будет правильней. И этот Сталин, настоящий Сталин, внимательно оценив все "за" и "против", принял взвешенное и единственно возможное решение – пойти на мир с Гитлером. Что-то типа "брестского мира", но не столь похабного (или "похабнейшего" – если ленинскими словами). Напротив, совсем не унизительного, очень даже выгодного. Мир лучше не Брестского – Тильзитского: как и в 1807 получаем новые территории (тогда – Финляндию и Бессарабию, теперь – часть Польши и Прибалтику), а за это лишь обязуемся не нападать на нового басурманина. Никакого военного союза, никакой блокады враждебных не нам государств – всего лишь дружественный нейтралитет. И никаких уговоров: сами все предложили, сами все дали – как у Миши.

Сталин вспомнил фразу из неопубликованной и даже не отданной автором в издательство рукописи – весь круг читателей книжки составлял только он да несколько чекистов. «Как ее – "Евангелие от сатаны?" Или просто "Сатана?" Хотя, сколько там было названий: больше, чем вариантов – тех было три и все сфотографированы. В самом деле: если автор интересен товарищу Сталину, то и рукописи не горят.»

Ему действительно нравился Булгаков, "Дни Турбиных" он смотрел во МХАТЕ больше 10 раз. И когда встречался с драматургами после разгона РААП73 и в преддверии создания Союза писателей сказал: "пьесы авторы-коммунисты пишут плохие, им надо поучиться у превосходного профессионала Булгакова".

«Интересно, когда Миша говорил, что на его вещи было опубликовано три похвальных отзыва и двести девяноста восемь "враждебно-ругательных", он мой отзыв посчитал? Наверное, нет – не опубликован. Дал бы указание… Но – не дал. Будь тот разговор сейчас, дал бы, конечно, но тогда, в тридцать втором.... Одно дело – что-то сказать в узком кругу; другое дело – сей круг расширить.... Так – просто слова, а так – государственная политика. "Соратнички" по большей части были живы, еще как влияли на большинство ЦК: можно ль давать им такую кость в зубы? Мол, Сталин против создания "социалистического искусства"? А ведь он – за, только решать, что "социалистическое", а что – нет, будут его люди, а не люди Троцкого. Не авербахи с прочими киршонами…74 И его люди (точнее те, кто войдет в их круг, в том числе благодаря сталинским словам "можно быть хорошим художником и не быть марксистом-диалектиком") должны смотреть на то, чтобы было не только "социалистическое" – но и "искусство". За которое перед потомками не стыдно. Не "взвейся – развейся", а хотя бы "предвестьем льгот приходит гений" …

…И гнетом мстит за свой уход", – продолжил Сталин пастернаковскую строфу. – А ведь это он про мой гнет.... Тоже мне, герой – все они смелые, когда с бумагой или друг с другом общаются. А когда ты с ними говоришь – сердце в пятки уходит. Вот позвонил тому же Пастернаку, спросил: "Вы хлопочете за вашего друга Мандельштама?" А тот в ответ: мол и дружбы у нас не было, и общением с ним он всегда тяготился, а вот с вами, товарищ Сталин, я всегда пообщаться мечтал.

Сталин слово в слово помнил свою гневную отповедь. Или – свои воспоминания об этой отповеди: "Мы, старые большевики, никогда не отрекались от своих друзей. А вести с вами посторонние разговоры мне незачем."

«Нет, трусы… Притом, глупые трусы. Как Пушкин говорил – поэзия должна быть глуповата? Вот и отдают они свой долг поэзии: глуповаты-с. Что поэты, что писатели… . Есть, конечно, исключения, Замятин тот же. Еще в двадцатом все о нас (нет, о них…) понял, в своих "Мы" это изложил.... К тому бы все и пришло, если бы ты, тогда совсем незаметный, не начал борьбу с ленинскими любимчиками и их общими идеями. Да и в начале тридцатых Замятин все правильно понимал: когда ты разрешил ему выезд из СССР (именно выезд, с сохранением гражданства, с нашим паспортом и т.п.) он тут же по приезде в Париж сказал своему парижскому дружку75, сторонничку перманентной революции, про "смягчение режима диктатуры". Тот не понял ничего – как же, ведь там РАПП такой хороший разогнали, и вообще… А Замятин и за границей себя прилично вел, его за это и в Союз писателей приняли, и как со своим в нашем посольстве общались.

Миша, наверное, тоже все понимал, и за границей тоже б вел себя прилично – если бы ты его отпустил. Но он же не просил о выезде, как Замятин, он поставил вопрос: либо – либо. Либо его высылают, либо дают работу. Выбор за тобой, ты и выбрал. Сам ему позвонил76 (сильный же), предложил обратиться во МХАТ: мол , вам не откажут. Посмели бы отказать. Но той ли работы Миша хотел – он же о писательстве думал. Однако просил о работе во МХАТе, ее и получил: значит – сам виноват. Ведь спрашивал я его: "может быть, правда, вы проситесь за границу? Что, мы Вам очень надоели?". Была бы честь предложена: "не может русский писатель жить вне Родины" – значит так тому и быть.

Интересно, а он знал что его прослушивают, когда рассказывал о своих выдуманных встречах со мной? Когда вождя якобы цитировал – мол, все меня гениальный да великий, а мне водки выпить не с кем…. Может, он тебе так дружбу предлагал? А ты не принял его предложение, вот и бубнишь сейчас сам с собой… И, в самом деле, не с кем посидеть по человечески …

Но не о чем жалеть – ни о несостоявшейся дружбе, ни о несостоявшейся встрече (а ведь сам Булгакову о готовности встретиться сказал), ни о том, что не помог Мише с публикацией его последнего романа. Не мог ты ему в этом помочь, потому все остальное было тоже бессмысленно.

Нет, издать его "Сатану" году в тридцать девятом было, в принципе, можно: во главе партии никого из твоих открытых врагов не осталось, прототипы московской части булгаковской книжки давно в сырой земле – никто бы и не вякнул. И среди писателей, приличных писателей (да и среди приличных читателей), твоих сторонников бы поприбавилось. Но это делать было бы глупо: одной рукой ты прекращаешь прежние гонения на церковь, запрещаешь аресты священников, приказываешь Берии освободить тех из них, что сидят лишь за то, что священники, даже указание самого учителя "О борьбе с попами и религиями" отменяешь77, а другой рукой разрешаешь издание этой сатанинской книги. Чтобы церковь, которую ты хочешь взять в свои союзники (а, может, и в соратники?), думала, что затевается какое-то очередное обновленчество? На базе Мишиной ереси? Зачем тогда было храм Христа-Спасителя взрывать78?

Так что не получилось ни помощи Булгакову, ни дружбы с ним – только слово "Миша" осталось.

Париж стоит мессы, а церковь стоит Миши», – усмехнулся Сталин. «Стоит и стоит. Как положено стоит – на защите Отечества».

Он взял со стола вчерашнее («позавчерашнее, уж семь часов как позавчерашнее», – поглядел на часы Сталин) "послание пастырям и пасомым" митрополита Сергия и зачитал:

"Наши предки не падали духом и при худшем положении потому, что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге перед родиной и верой, и выходили победителями. Не посрамим же их славного имени и мы – православные, родные им и по плоти и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства."

«А ведь не прими я того решения и не борись против полного удушения церкви с соратничками, пока те были при власти (в меру сил, конечно, но вполне эффективно), молчал бы сейчас местоблюститель Патриаршего престола.

Как молчит сейчас эта "Настя в рясе"79 (хотя что ему говорить, он еще в тридцать восьмом Гитлеру написал "лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в вас вождя в мировой борьбе за мир и правду"). Сам молчит, а его присные публично хвалят "освободительный поход" вермахта. Дескать, "коммунистический режим – гораздо большее зло для России". И у нас было бы также, но не при товарище Сталине. Наш-то Сергий и про эту зарубежно-православную не забыл намекнуть – без упоминания названия, конечно, но кому надо поймет: