Чтение онлайн

«Жуков, Жуков…. Генерал армии. Моей армии. Мой генерал. С тридцать девятого, с Халхин-Гола: "Мне нужен такой командир, чтоб он не просто разгромил японцев, а свирепо порвал их на куски…" И он нашелся – умелый, свирепый. Тогда молнии из глаз сверкали, а сейчас – слезы льются. Был свирепый, стал сопливый....

Обиделся на мои слова, барышня в лампасах? "Что за начальник Генштаба, который так растерялся, что не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?" От чего плакать? У тебя что, есть связь? Ты знаешь хоть что-то про ситуацию в Белоруссии? Ну ладно, на Украине ты хоть какой-то порядок навел, но ты же начальник Генштаба, а не мальчик на побегушках. Что, надо было тебя из Киева не в Москву вызывать, а высылать в Минск? Что ты три дня в Генштабе делал? Почему сам никого на запад не отправил – для установки связи хотя бы? Для чего мне в Москве такой работничек? Точнее – работнички, два работничка, Жуков да Тимошенко. Два героя…»

Вечером двадцать девятого в его кремлевской квартире собрался ближний круг: Молотов, Микоян, Маленков, Берия. Говорили о Белоруссии. Обсуждать было нечего: как идут дела никто не знал, просто всех интересовало – что там, как там… Сталин взял трубку, соединился с наркомом и, услышав общие слова, предложил всем отправиться на улицу Фрунзе …

«…В гости к Тимошенко. Нарком был не один, коротал время с Жуковым и Ватутиным. Спокойная такая троица, да я и сам был спокойным. Полчаса задавал вопросы, слушал ответы. Короткие вопросы, короткие ответы… Где командование Западного фронта – неизвестно. Какая с ним связь – никакой. Почему допустили прорыв немцев – не знаем. Почему не знаете – связи нет. Когда связь установите – мы стараемся… И вообще: мы здесь трудимся в поте лица, а тут еще вы со своими вопросами….

Здесь я и взорвался. Три фразы всего сказал, ну, прокричал, конечно, не привыкли к моему крику, не так часто я на них ору. Но все равно, не гоже плакать в ответ. Прям как баба этот Жуков: разрыдался, убежал…. За ним – Молотов, успокаивать. Успокоил, минут через семь привел: глазки еще мокренькие, но голосок уже не дрожит: "так точно" да "слушаюсь" произносить способен. Согласился (вместе с остальными "воинами") послать на связь Кулика, согласился и на сопровождающего100, предложенного Микояном. Тот вечно своих людей предлагает, и имеет их везде – что в мясе-молоке, что в армии. И пока с ними не ошибается, хоть на место Жукова ставь. Хотя не Жукова это место – Шапошникова. А после Шапошникова (плох совсем, хоть моложе меня) – его учеников, того же Ватутина, а лучше – Василевского. Хороший он парень, Василевский101.»

Сталин давно следил за Василевским, выделяя его из общей когорты генштабистов. Куда ни посмотри, да хоть в анкету – все замечательно:

«В Генштаб пришел с должности командира полка – главной должности для будущего военачальника. Опять же, не за красивые глазки обрел это назначение – за то, что свой полк вывел из плохеньких в отличные. И не от кого-то должность в Генштабе получил – сам Триандафиллов102 хлопотал.

В Генштабе работал в разных подразделениях – тоже плюс, с кругозором все в порядке. В полном порядке: он и Генштаб постоянно покидал – то служил в окружных штабах, то работал в Академии Генштаба, то учился в этой академии. Даже военным дипломатом успел побывать: с финнами мирный договор готовил, в Германию с Молотовым ездил. Знает главных врагов в лицо.

Еще один плюс (они все думают, что минус, дурачки) – учился в духовной семинарии. Как я, как Микоян, причем не просто учился – окончил. Есть о чем поговорить с человеком.»

Он и поговорил – зимой сорокового состоялось их личное знакомство. По его, Сталина, инициативе. Он тогда предложил всем участникам заседания Политбюро отобедать в своей квартире, все, естественно, любезно приняли это приглашение, но Василевского Шапошников отправил в Генштаб, чтоб обеспечил выполнение свежепринятого решения партии:

«Неправильно поступил Борис Михайлович, но Поскребышев мне Василевского вернул. Лично Поскребышев, чтоб все (и, главное, сам Василевский) понимали: это мой назначенец, это я его буду по жизни вести.

И тост я за его здоровье произнес. А как выпили, спросил, почему он "в попы" не пошел – то ли в шутку, то ли всерьез спросил. А он серьезно ответил, рассудительно: мол, ни сам не хотел, ни отец не хотел, вот и ни он, ни его братья священниками не стали. Смешной мальчишка: что, я не знаю, кто его родственники? Знаю – я про всех, кто мне нужен, знаю. Все, что мне нужно, знаю.

Я с ним тогда и воспитательную работу провел: мол, почему ни вы, ни ваши братья родителям не помогают? Не бедные все ж люди: врач, агроном, летчик, да и вы … Отец же ваш еле существует, он из-за этого и служит в своем приходе – надо же что-то есть. А Василевский правильно отвечает, откровенно: мол, с двадцать шестого года порвал связь с родителями – иначе бы его и в партию не приняли, и в Красной армии бы не оставили, и в Генштаб бы не взяли. Вот, дескать, ему сейчас письмо от отца пришло – первое за многие годы – и он сразу об этом в парторганизацию доложил. И сейчас ведет себя так, как ему секретарь парткома предписал: "сохраняет во взаимоотношениях с родителями прежний порядок". То есть, не имеет с ними связи.

Мы все удивились (вернее, сделали вид: чему тут удивляться – правильно поступил!), я сказал ему, чтоб и связь с родителями установил, и материально им помогал, и в свой партком сообщил. Об указании товарища Сталина…103

А потом мы долго с ним так не общались – лично, доверительно. Уж полтора года как ни общались. Обычные служебные разговоры: на совещаниях – не на обедах. Выдерживал я его, как хорошее вино выдерживал. Но не готово это вино, молодое еще.

А ведь постарел ты, кацо, сорока пятилетнего мужика молодым считаешь. Сам в его возрасте генсеком был, пост, конечно, не тот, что нынче, но позаметнее, чем должность замначоперупра. В любом случае, не парнем ты себя считал, не мальчишкой – мужчиной. И Фрунзе, умершего в сорок лет, тоже…

Умершего…. Или убитого? Наверное, все же убитого, уж больно много потом людей положили – следы заметали, суки. За месяц до съезда все сделали: чтобы не просто возвратить в свои руки армию – всю страну.

Не получилось. Полностью не получилось. От руководства страной товарища Сталина устранить не смогли, напротив, укрепилось его руководство. Но реформу в армии пришлось отложить на десять с лишним лет. Слухи же о том, что смерть Фрунзе была им, Сталиным, организована, до сих пор ходят. Как и запрещенная повесть Пильняка104. Прав Гитлер: "солги посильней – что-нибудь от твоей лжи да останется."

Да, он, Сталин, не возражал против той злополучной операции, напротив, всячески советовал Фрунзе на нее согласиться. Но стал бы он давать подобные (публичные!) советы, если бы готовил смерть соратника на операционном столе? Нет, он нашел бы других советчиков, тех, от которых потом не жалко избавиться....

Кому выгодно? Смешно, наша молодежь думает, что этот вопрос Ленин сформулировал. Пусть думает, меня, слава богу, не при Луначарском, меня при Александре учили. Я даже помню, как это по латыни звучит: "cui prodest?"

Всем выгодно. Всем, кроме меня. Каких трудов мне стоило добиться назначения Фрунзе на пост наркомвоенмора после смещения Троцкого. Как я радовался, что все мои соратнички не обратили внимание на то, что занял он этот пост, не освободив всех остальных – оставшись и начальником Генштаба, и начальником Военной академии. Не увидели, убогие, что "нейтральный" Фрунзе будет осуществлять в армии и высшее руководство, и текущее, и кадровую политику. И не поняли, что он не просто нейтральный: его нейтралитет – дружественный. Товарищу Сталину дружественный. Есть такой термин в дипломатии – "дружественный нейтралитет", но соратнички так и померли, его не узнав – они кроме марксизма ничем не интересовались.