Чтение онлайн

В ответ на это Корнев заявил: “Если бы казненные советские граждане знали, что уничтоженные немецкие самолеты предназначались для разрушения советских городов и истребления мирного населения, то эти десять заложников не пожалели бы своей жизни для уничтожения немецких самолетов”» [1144] . Оставим на совести чекистов достоверность источника содержания диалога подследственного и немецкого оперативника. Важно другое: подобная логика диверсанта заслужила явное одобрение.

Напоследок имеет смысл привлечь и негативные доказательства осознанности провоцирующих действий со стороны как минимум руководителей советских коммандос. Отлично зная о нацистских методах борьбы с врагами в тылу Вермахта, НКВД УССР, УШПД и ЦК

КП(б)У, а также вышестоящие организации ни разу даже формально не призвали партизан не то что снизить, но даже как-то скорректировать собственную боевую и диверсионную деятельность, чтобы лишний раз не навлекать на головы мирного населения удары нацистов. Советской агентуре не запрещалось проводить теракты и диверсии в городах — наоборот, такие приказы отдавались главой ГКО [1145] , причем в официальной советской пропаганде эти операции осознанно замалчивались [1146] . Уже в ноябре 1941 г. Сталин лично удалил из чернового варианта статьи «Правды» о еврейском погроме в Одессе упоминание обстоятельств, предшествовавших этой бойне, — взрыва советского радиофугаса, приведшего к смерти десятков румынских офицеров [1147] . А партизанам не поступало даже рекомендаций подрывать поезда и уничтожать полицейские пункты подальше от мест компактного проживания мирных граждан — сел и хуторов.

Не исключено, что провоцирование нацистского террора в глазах советского руководства являлось вообще главной задачей советских диверсионных, боевых и террористических формирований. Ведь конкретные результаты их деятельности — количество убитых оккупантов, коллаборационистов и уничтоженных или поврежденных объектов — во много раз меньше того количества представителей мирного населения и материальных ценностей, которое уничтожили нацисты в ходе «антипартизанских операций». Информация об этом терроре усиленно распространялась советской пропагандистской машиной на оккупированной немцами территории, в советском тылу, а также за границей. Все это отталкивало от нацистов как советских граждан, так и «мировую общественность». Не этого ли добивалось в первую очередь советское руководство, забрасывая в тыл Вермахта подрывников и «ликвидаторов»? Однако поскольку доказательств приведенного тезиса нет (возможно, пока нет), то данная мысль остается гипотезой.

В целом поднятый вопрос, несмотря на внесение некоторой ясности, требует дальнейшего изучения, в том числе на основании стенограмм совещаний по вопросам партизанской борьбы руководящих органов НКВД и РККА, Политбюро ЦК ВКП(б), различных ЦК (общесоюзного и республиканских), штабов партизанского движения, другой внутренней документации советской стороны. К сожалению, многие из этих источников в настоящий момент продолжают оставаться «засекреченными на период рассекречивания».

Вопрос о дисциплине красных партизан вскользь рассматривался в ряде описанных в историографическом обзоре публикаций. Между тем его значимость довольно высока: дисциплина прямо влияла на эффективность операций партизанских отрядов, от собранности бойцов спецподразделений прямо зависело их существование. Для партизан отношения с населением куда более важны, чем, скажем, для армейской части. Кроме того, партизаны в тылу врага представляют для мирных жителей авангард армии, презентуют руководящую ими политическую силу.

Стремясь названную проблему представить рельефно, сосредоточимся не на общих вопросах дисциплины, а на ее нарушениях, вызывавших нарекания не только украинского населения, но и руководства партизан.

Но сначала приведем два образчика современной официозной историографии.

Авторский коллектив Министерства обороны РФ не пожалел елея, представив идиллию:

Пресловутый Алексей Попов с категоричностью свидетеля утверждает, что «пьянство, мародерство и половая распущенность были спутниками лишь немногих партизанских формирований» [1149] .

Восхитившись изяществом стиля специалистов Министерства обороны, а также простотой и прямолинейностью суждений офицера ФСБ, обратимся к документам.

С точки зрения оккупантов и мирного населения, все реквизиции любых партизан являлись разбоем. Кажется, как еще можно назвать такой поступок: приходят вооруженные люди, намекают на возможность неприятностей или прямо устраивают их, забирают материальные ценности и скрываются в неизвестном направлении? В этом случае всех без исключения партизан следовало бы назвать бандитами. А это было бы откровенной глупостью. Ведь не обязательно смотреть на хозяйствование партизан исключительно глазами второй и третьей сторон. Красочные рассказы потерпевших или захлебывающихся от полученных эмоций свидетелей не освобождают от обязанности при изучении общественной организации оперировать прежде всего системой внутренних оценок этой структуры, а при необходимости вообще дистанцироваться от мнения современников и участников событий. Далеко не всякая насильственная экспроприация является грабежом. Уголовный разбой партизан имеет определенные важные отличия от партизанской хозяйственной операции, реквизиции, пусть даже и совершенной с применением оружия.

В представленной главе под партизанским разбоем понимается совершенное в личных, а не организационно-значимых целях нападение с целью хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасное для жизни и здоровья, или с угрозой применения такого насилия. В данном случае «организационно-значимыми целями» являлась борьба с теми, кого врагом считала политическая надстройка любых партизан — будь то ЦК КП(б)У или ЦП ОУН(б).

Таким образом, первое отличие заключается в том, что хозяйственная операция состояла в изъятии у населения вещей, необходимых для ведения жизни в лесу. Реквизиция же «предметов роскоши» — т. е. чего-то сверх базовых потребностей человека, уже является бандитизмом. Например, вымогательство партизанами у крестьян телег, свиней, зимних тулупов и картошки вполне можно объяснить оперативной необходимостью. А хищение часов, браслетов, изящных сапо-жек и цветастых платков, самогона и патефонов ничем иным, кроме как разбоем не назовешь.

Вторым и главным, базовым отличием между реквизициями и бандитизмом является то, что хозяйственная операция совершается открыто, по приказу командира, и, как правило, с пассивного одобрения Центра. А грабежи производятся бойцами самовольно, скрытно. Если группа бойцов или даже партизанский отряд сознательно совершает хозяйственную операцию втайне от вышестоящего начальства, — например, командира бригады или соединения, — то в этом случае речь идет о коллективном разбое.

Масштаб хозяйственных операций не является показателем, отличающим реквизиции от грабежей. Например, как правило, тотальное изъятие имущества было не разбоем, а применением партизанами экономических репрессий против какой-то категории лиц, уничтожаемых или даже оставляемых в живых. Такие действия партизан — масштабные экспроприации — можно сравнить, скажем, с радикальным применением со стороны государства распространенной карательной меры — «конфискации имущества». Например, изъятие партизанами всего имущества у семьи старосты или полицая являлось не грабежом, а экономическим террором. Это была репрессивная мера против тех, кого красные партизаны и их руководители считали врагами. Основной мотив действий был репрессивный, а не стремление к индивидуальной наживе. Причем конфискованное имущество, как правило, использовалось не в личных целях, а — пройдя через хозяйственный отдел отряда или через командира — в целях ведения войны.

Как видим, проведению хозяйственных операций (иногда в форме экономических репрессий) со стороны кого бы то ни было сопутствует определенная упорядоченность в обращении с уничтожаемыми или забираемыми материальными ценностями.

В данной же главе будет описано принципиально другое явление — разбой: то, что в прямом смысле слова криминалом считало и местное население, и оккупанты, и — самое главное — начальство партизан.

Уже на совещании с участием Пономаренко 31 августа 1942 г. Ковпак самокритично признал, что в самом начале партизанской борьбы в его отряде отмечались случаи мародерства [1150] . Впрочем, по словам бывалого командира, после проведения «соответствующей работы» и изменения настроений населения в пользу партизан это явление в соединении было искоренено.

Однако Сидор Ковпак слукавил.

Сведения о спонтанном бандитизме, процветавшем в советских формированиях, начали поступать в УШПД в начале 1943 г. в основном от агентуры Строкача, сотрудников радиоузлов. Например, из того же Сумского соединения, базировавшегося тогда на Правобережье Днепра (пограничье Украины и Белоруссии) 3 марта 1943 г. «Кармен» радировала, что многие из отряда занимались мародерством: «Берут все, что попадается им под руки, вплоть до того, что берут одеяла, простыни, белье нужное и не нужное им. Командование мер не предпринимает» [1151] . Через полтора месяца, по сведениям другого секретного информатора, поведение ковпаковцев принципиально не изменилось: «Парт[ийно]-полит[ической] массовой работы в отряде и среди населения нет. За короткое время убито много партизан при добыче себе трофеев с целью личной наживы» [1152] . Еще через две недели после этой радиограммы бывший политрук одного из отрядов Сумского соединения Минаев дал более развернутую характеристику этого явления. По его словам, наибольшее количество проявлений бандитизма было в 3-й роте 1-го стрелкового батальона, разведроте и артиллерийской батарее, хотя критике командования подвергались в основном остальные части соединения: «На 3-ю роту вину нельзя возложить, так как она самая лучшая и боевая рота в отряде, разведку обвинить трудно, т. к. разведка действует зачастую отдельно от главных сил, а батарею обвинить тоже нельзя, т. к. батарея — самое главное подразделение и грозное оружие в отряде и, кроме того, комиссар батареи — член партбюро, авторитетный дедушка Мороз — старый партизан, а фактов нарушения приказа… больше, чем в других подразделениях» [1153] . В качестве примеров этого явления приводились отнятие у жителей свиней, валенок (прямо на улице рабочие оставались в одних портянках), вымогательство часов, разорение ульев, а также хаотичное и тайное изъятие юбок и платьев у убитых «фольксдойче».