Чтение онлайн

Испытания для Берты начались в 1941 году, когда у Густава случился первый удар. Об этом знали только Берта, их дочь Вальдтраут и семейный врач доктор Герхард Виле. Альфрид разъезжал по завоеванным странам, его братья находились в армии, а сам Густав не желал признавать свои болезни. Однако очевидно, что у него было нарушение работы мозга. Время от времени кружилась голова. Берта умоляла его прекратить ездить верхом, но он отказывался. Каждое утро перед завтраком двое слуг усаживали его в седло, и он срывался с места галопом, как король Лир, овеваемый ветром. Обеспокоенная, она велела приготовить вторую лошадь – для себя – и следовала за ним на некотором расстоянии, опасаясь, что он может упасть в любой момент.

Он не упал. В начале 1942 года он сам решил прекратить ездить верхом, так как к тому времени у него начались галлюцинации. Вечерами он сидел в углу огромного помещения на втором этаже вместе с Бертой; золотая свастика блестела на лацкане пиджака. Густав делал вид, что читает отчеты из главного управления, а Берта делала вид, что не замечает, что от держит бумаги «вверх ногами». Часами они сидели молча, уставившись в одну точку, в то время как по радио исполнялись одна за другой песни Хорста Весселя, в миллионный раз призывающие население «освободить улицы», уйти с дороги и не путаться под ногами у «коричневых» батальонов – штурмовиков.

Затем Густав тяжело поднимался и ковылял в спальню. Согласно записям хроникера семьи: «Вилла «Хюгель» стала тихим местом. Поток посетителей превратился в струйку… Состояние заброшенности замка напоминало атмосферу, которая преобладала там в последние годы жизни Альфреда Круппа. Мир за его пределами казался далеким. Даже война была чем-то нереальным. Густав упорно подчинялся образу жизни, точно расписанному по часам. Но фактически его активность была лишь способом убить время; дни и недели медленно, но безвозвратно уходили в прошлое… Беззаботно ложился он спать в привычный час».

До тех пор пока с ним не случился второй удар, его жена, врач и слуги ограждали его заговором молчания. Но потом притворяться стало труднее. Его секретарша была прекрасно осведомлена о его расстройстве. Фрейлейн Крене поднималась на виллу на холме, чтобы записать то, что он продиктует, но, выговорив несколько предложений, он сбивался на воспоминания о давних встречах с его величеством, о своем пребывании в Пекине, о службе в молодости во 2-м баденском драгунском полку в Брухзале. Временами его речь становилась такой невнятной, что только Берта его понимала. Постепенно и секретарша, привыкшая к его стилю, научилась улавливать нить смысла из отдельных фраз и сама завершала письмо. Однажды его свояк прибыл из Мариенталя; отбросив всякое притворство, Густав хлопнул себя по лбу и сказал барону: «Пожалуйста, подскажи мне нужное слово, если я не смогу его вспомнить». Тило изобразил удивление, хотя теперь уже все близкие знали о беде старого Круппа. Как позднее отмечал Фриц Бюлов, «очевидно, что он был не в себе. Иногда он не мог произнести ни слова. Для всех было ясно, что наступило время Альфриду вступить во владение фирмой». Фриц Вильгельм Хардах, пришедший в фирму в 1941 году, впоследствии вспоминал, что в это время «Густав уже впадал в маразм. Он мало интересовался фирмой в этом году и совсем не интересовался в следующем». А один из посетивших виллу «Хюгель» обратил внимание, что когда-то могущественный хозяин Эссена «шагал взад-вперед по земле, подбирая кусочки шрапнели и аккуратно складывая металлические осколки в корзину, чтобы помочь государству с металлоломом».

Его последнее послание к крупповцам, написанное характерным крупным наклонным почерком и опубликованное в 1942 году, было хвалебным гимном «взаимному доверию между руководством и работниками»: «В областях, подверженных угрозе воздушных нападений, рабочий на военном производстве в 1941 году подвергается такой же физической опасности, как и солдат. И вновь я должен подтвердить, что при этих необычных условиях он доблестно и спокойно выполняет свой долг».

Предположение тогда оказалось неверным. Если не считать налета английской авиации в тот день, когда Германия вторглась в Бельгию и Голландию в 1940 году, – налета, носившего символический характер, война в первые годы практически не коснулась Эссена. И архивы Круппа, и инспекция стратегических бомбардировок США сходятся в том, что первый налет союзной авиации на Эссен, имевший сколько-нибудь серьезные последствия, был произведен только в ночь на 7 января 1943 года. Но даже тогда повреждены были лишь две литейные, которые быстро восстановили. Одна случайная бомба взорвалась в парке виллы «Хюгель», не причинив никакого ущерба. С началом вражеских налетов Густав велел осушить построенный в замке еще в 1913 году плавательный бассейн, но это был просто жест национального самоограничения. Солдатская жизнь, как могли бы рассказать его собственные сыновья-солдаты, была потяжелее, чем эта.

Да, первые три года войны были совершенно не похожи на последние. Третий рейх был в зените, настроение в фатерланде царило праздничное, и братья Альфрида купались в славе. После двух изматывающих месяцев в качестве младшего офицера при артиллерии с лошадиной тягой в Бельгии, Голландии и Франции Бертольд был переведен на «непыльную» работу в штабе. Харальд также был штабным обер-лейтенантом, он инструктировал румын по техническим деталям крупповского 88-мм орудия; один знакомый, случайно встретивший его в Бухаресте, был поражен его безукоризненным лоском и беспечным видом. Конечно, продолжение войны препятствовало карьере Харальда, который сдал экзамены на адвоката незадолго до вторжения в Польшу, да и Бертольда, новоявленного молодого специалиста-химика; но ведь это было справедливо в отношении почти всех их сверстников. Экберта не коснулось даже такое разочарование. Он был еще слишком молод. Вечером накануне вторжения в Польшу он отмечал свое семнадцатилетие; он только что окончил реальную гимназию и особенно не задумывался о том, чем будет заниматься на гражданской службе. На данный момент положение лейтенанта вермахта в тихой Италии казалось ему пределом мечтаний.

Они редко навещали своего больного отца. Одной лишь силой воли Густав держал себя в руках на семейных торжествах; когда Вальдтраут вышла замуж за текстильного магната, на свадьбе 12 марта 1942 года в замке он был вполне нормальным и даже элегантным. Приехавший на побывку домой Бертольд нашел, что отец в порядке, хотя и почувствовал в обстановке некоторую странность. Густав, Берта и Альфрид казались неестественно напряженными, и Бертольд решил в дальнейшем проводить отпуск где-нибудь еще. К счастью, старый Крупп предусмотрел такую возможность. Зная, что его дети предпочитали Блюнбах вилле «Хюгель», он объявил на одном из семейных обедов, в конце 1930-х годов, что каждый член семьи может пользоваться австрийским замком тридцать дней в году. (Характерная деталь: он распорядился, что они должны сами платить за напитки для себя и гостей; метрдотель Блюнбаха будет предоставлять ему полный отчет.) Таким образом, на время отпуска лейтенанты Болены были свободными и от армии, и от родителей. И вот совпало, что в 1942 году Экберт и Харальд объявились на фамильном альпийском курорте в один и тот же день и целый месяц вместе катались на лыжах. Им это необыкновенно пришлось по вкусу. Вообще-то казалось, что братья не слишком скучают друг без друга. Между ними существовала странная связь. Бертольд и Харальд были и оставались близкими, но Альфрид и Клаус отдалились, а Экберт был мал, и его не замечали. О тех своих лыжных прогулках Харальд однажды заметил мне: «Ему только что исполнилось двадцать лет. Я с удивлением обнаружил, что это личность, что с ним можно говорить как мужчина с мужчиной. Конечно, я больше его уже не видел».

В Нюрнберге Отто Кранцбюлер уверился в том, что жертвы, принесенные на алтарь войны Клаусом, Бертольдом, Харальдом и Экбертом, оказали решающее влияние на поведение Альфрида в начале 1940-х годов. «Он был самым старшим из пяти братьев, вернее, из четырех – после смерти Клауса, – объяснил Кранцбюлер. – Другие воевали на фронте как офицеры германского рейха. Ему казалось, что его работа – это самое меньшее, что он мог сделать, что это его долг». Безусловно, на него легла ответственность военного времени. Подобно своему прадеду в 1870–1871 годах, своему деду, боровшемуся за первый закон о германском военно-морском флоте в 1898 году, и отцу в 1914–1918 годах, он был поглощен своей ролью оружейника империи. Он отказался от своих увлечений. У него не было личной жизни. Его ближайшими друзьями были те, которыми он обзавелся еще в университете, но с 1941 года он прекратил посещать ежегодные собрания выпускников. Выкуривая одну за другой свои любимые сигареты «Кэмел» (Альфрид запасся ими в огромном количестве еще до событий у Пёрл-Харбора), он неутомимо трудился, занимаясь делами фирмы «Крупп», Имперских объединений по железу и углю, Национального совета по вооружению, Рейнско-Вестфальского угольного синдиката и Северо-западной металлургической группы, в которой был заместителем председателя.

По мере того как росла его власть, росли и его партийные обязанности. Он заменил отца на всех важных постах. В то время как Густав машинально пролистывал доклады и донесения, которые он был уже не в состоянии понимать, его наследник, сидя под портретом Гитлера и красным лозунгом на черном фоне «С нашим фюрером – к победе!», корпел над расшифровкой запутанных цифровых данных и рассылал приказы на Украину, в Данию, Югославию, Нидерланды, Бельгию, Люксембург и Францию. Берлин наблюдал за ним с некоторым беспокойством. Геббельс записал в дневнике: «Я побывал на заводах Круппа… Меня принял молодой Болен, который теперь управляет фирмой вместо отца… Только время покажет, по силам ли ему справиться с этим гигантским предприятием, на котором, включая филиалы и смежные заводы, занято почти 200 тысяч рабочих». Поразмыслив, Геббельс пришел к выводу, что молодой Крупп производит благоприятное впечатление, и в ту же весну Альфрид был торжественно награжден крестом «За боевые заслуги». Долг «фюрера промышленности» был куда менее ясен, чем долг обер-лейтенанта. В отличие от своих братьев-офицеров Альфрид стоял перед сложным выбором, и если он проявлял излишнее усердие, то будет только справедливо отметить, что это происходило в чрезвычайных обстоятельствах. У его династии имелись традиции, согласно которым определенные идеи ему прививали с детства. Существовали опасности, с которыми, как он уже знал, приходилось сталкиваться ежедневно другим немцам его поколения на полях сражений. Кроме того, империя Круппа была слишком велика для того, чтобы ей мог управлять один человек. Многое делалось без его ведома. Вот почему Эрих Мюллер и Фриц фон Бюлов, в числе других обвиняемых, также подлежали привлечению к ответственности на Нюрнбергском процессе. Наконец, только предубежденные могли с порога отвергнуть доводы адвокатов Альфрида в Нюрнберге о том, что «экономика функционирует, не зная государственных границ как в мирное, так и в военное время», и что «люди тогда страдали и трудились в поте лица в условиях, которые очень трудны для понимания и оценки в ретроспективе».

Говоря об этом, следует добавить, что трудно дать оценку поступкам миллионов европейцев, втянутых в водоворот Второй мировой войны, включая бесчисленных обитателей концентрационных лагерей, которые добивались к себе особого отношения за счет своих товарищей по заключению. За исключением тех, кто, подобно Густаву, уже не отвечал за свои действия, фактически каждому взрослому человеку на континенте приходилось за что-то оправдываться – что он совершил или, наоборот, оставил не сделанным. Тем не менее, мир не совсем уж сошел с ума. Порядочность не умерла. Кроме молодого Круппа, были и другие промышленники, и они тоже «страдали и трудились в поте лица» в таких же условиях и сохранили чистую совесть и незапятнанную репутацию. Здесь мы можем провести границу. А проведя ее и изучив архивы Альфрида за эти годы, мы получаем возможность установить, когда именно он пересек эту границу и пошел грязной дорогой. Аушвиц (Освенцим) нельзя простить. И роль, которую играл там Крупп, невозможно защитить ни с каких цивилизованных позиций; помимо всего прочего, он грубо попирал германское трудовое законодательство. Впоследствии Альфрид не мог по примеру персонала концлагеря ссылаться на то, что он должен был либо подчиняться приказу, либо обречь себя на смерть. Фюрер не просил его наживаться за счет заключенных Освенцима. Альфрид эксплуатировал их по своему собственному почину.

Этот эпизод не стоит особняком. Согласно свидетельским показаниям Карла Отто Заура, главы технического отдела министерства Шпеера, Крупп строил «Бертаверк» в Силезии руками Освенцимских евреев вопреки возражениям правительственных инженеров. Этот проект впервые был предложен Альфридом 5 февраля 1942 года.

В июне Заур попытался его заморозить. Чтобы обойти это препятствие, фон Болен – он тогда еще пользовался этим именем – направился прямо к Гитлеру. 8 августа Заур, Шпеер и Альфрид встретились в канцелярии Гитлера с двумя другими лидерами Имперского объединения по железу – с Роландом и Рехлингом. «После завершения этой встречи, – говорил Заур на Нюрнбергском процессе, – фон Болен пошел к Гитлеру, а выйдя из штаб-квартиры Гитлера вместе со Шпеером, появился в парке Растенбурга, где я гулял вместе с несколькими другими господами. Шпеер в присутствии господина фон Болена сообщил мне о распоряжении, которое Гитлер уже наверняка выпустил, что строительство должно быть осуществлено и что мы должны предоставить ему любую необходимую помощь… Мне оставалось прийти к заключению, что таково было четкое указание Гитлера, которому мы должны следовать». На вопрос трибунала, почему фюрер вмешался, Заур объяснил, что «сам Гитлер испытывал огромное восхищение и слабость перед именем Крупп как таковым, потому что, как он говорил, Крупп – это кузница оружия для всей Германии». Свидетель добавил: «Наша связь с Круппом отличалась от связи с другими фирмами из-за уникального положения, которое занимал Крупп. Хотелось бы привести пример: в сходной позиции находились заводы Германа Геринга».