Чтение онлайн

На фотографиях тех лет вместо лоснящегося, откормленного, в высшей степени самоуверенного Лезера 1930-х годов (и 1960-х) видишь мрачного, насупленного человека. Он худощав; одежда на нем висит свободно; кажется, что у него постоянно сжаты зубы. У него манеры преданного своему делу политического лидера, намеренного убедить сомневающуюся аудиторию. Он постоянно наклоняется вперед, а очки держит в кулаке, сжатом так, что побелели костяшки пальцев. И ничего удивительного: за шесть месяцев, после того как он уехал от Круппа, он успел стать соучастником шести покушений на жизнь Гитлера. Каждая неудача казалась все более невероятной, каждый день обещал успех, и теперь он просто положился на судьбу. Временами будущее не обещало ничего, кроме отчаяния. В движении был разлад. Но одна цель объединяла их всех. Никто из них не сомневался, что Германия вновь станет свободной, как только Гитлер будет уничтожен. Эта последняя надежда возлагалась на план «Валькирия», казавшийся безупречным. Ключевой фигурой был Oberstleutenant (подполковник), ровесник Альфрида. С этого момента судьба Лезера и доктора Ганса Бойча будет связана с идеалистически настроенным тридцатишестилетним графом Клаусом фон Штауфенбергом.

Если бы фюрера разорвало на куски в 1943 году, тридцатишестилетний Альфрид фон Болен был бы в ярости, и не только потому, что был предан Гитлеру. Когда Лезер уходил в подполье, Альфрид шел к самой вершине. Уже фактический глава фирмы, он готовился стать и ее юридическим владельцем. Завещание его деда от 1882 года теперь оказалось глупостью. Как объяснили адвокаты фирмы автору книги, Альфред Крупп установил право наследования на три поколения таким образом, что промышленная доля собственности остается неделимой и переходит каждый раз к одному наследнику. Эти три поколения представлены Фридрихом Альфредом Круппом, Бертой Крупп и старшим сыном Берты. Такой порядок был достаточно хорош в начале века, когда имущество Фрица перешло к Берте. Однако потом был введен налог на наследство, и германские законы, регулирующие передачу собственности, были особенно сложными. Акт 1920 года, привязанный к своду законов 1794 года, не давал возможности назвать единственного наследника, если только он не был единственным ребенком в семье, каковым Альфрид, понятное дело, не являлся. К тому же фирма находилась на вершине благосостояния, какого семья смогла достигнуть за 356 лет своей истории, и налог, исчисленный из ее теперешней стоимости, нанес бы очень чувствительный ущерб.

Требовалось принять какие-то меры, но в любом случае это было нелегкое дело. На первый взгляд все обстояло очень просто. Гитлер был не только другом семьи – его судьба была теснейшим образом связана с судьбой Дома Круппа. А фюрер мог творить в Германии все, что ему заблагорассудится. Например, 26 апреля рейхстаг, марионетка в его руках, фактически дал ему право приговаривать к смерти любого человека. Однако даже гитлеровский режим проявлял осторожность, когда дело касалось опасных прецедентов, а другие рурские бароны внимательно следили за попытками Круппа сэкономить на наследстве. В 1941 году, через месяц после развода Альфрида, Густав принялся искать выход из положения. В минуты просветления он набросал закон о «промышленном наследстве», применимый только к «имуществу фирм со всемирной репутацией, которые приобрели бы особое положение вследствие своих услуг государству и традиций». Читай – к имуществу фирмы «Крупп». Владельцу такой фирмы дается право самому назначать своего преемника, который будет, в свою очередь, платить рейху минимальный ежегодный налог. Это был хитроумный план, и, несомненно, Альфрид помогал отцу в его разработке, так как именно будущий Крупп представил девять месяцев спустя этот законопроект в гитлеровскую ставку «Волчье логово» в Растенбурге, в Восточной Пруссии. (Через два года как раз там будет оставлен начиненный взрывчаткой портфель Штауфенберга.) Визиту наследника предшествовала длительная переписка дряхлеющего владыки Эссена с Мартином Борманом. Тем не менее, поездка Альфрида не принесла немедленных результатов – у Волка хватало других забот, таких, как, например, вторжение в Советский Союз, операция британцев и русских в Иране и дуэль Роммеля с Монтгомери под палящим солнцем.

Густав неоднократно наведывался в «Волчье логово», но все без толку. Здоровье ухудшалось, он беспокоился и хотел бы покончить с делами. На двадцать четвертую годовщину восстания и беспорядков в Германии он предпринял еще одну попытку:

Из их последующей переписки становится ясно, что Борман внимательно прочитал это послание, полный текст которого включал всю мешанину мыслей Густава. «Хотя ему было известно, – писал Густав, – что о социальном благосостоянии крупповцев партией и правительством будет проявляться в будущем все большая и большая забота», он полагал, что люди, которые на него работают, имеют право на дополнительное стимулирование для «выявления их интеллектуальных способностей и технических талантов» и «дальнейшее предъявление ими прав на особые социальные льготы, на которые вправе претендовать рабочие Круппа». Он думал об учреждении «своего рода принадлежащего компании центра подготовки» квалифицированных рабочих; он скромно предложил, чтобы «такое место было названо Густавхаус, который стал бы воплощением этой идеи в самом широком смысле слова…». Было еще много вещей подобного рода, но Борман всматривался сквозь них в самую суть, что было чрезвычайно трудно. Что-то нужно сделать для Альфрида, и быстро: «Рассматривая этот вопрос, мы выяснили, что при нынешних законах принципиального решения вопроса быть не может. Мы должны найти совершенно новый путь… создавая новое законодательство».

То, чего добивался Крупп, было абсолютной промышленной монархией. Он настаивал на признании рейхом существования семейного автономного государства в государстве, во главе которого стоял бы хозяин концерна. Это было нечто большее, чем забота об эффективной работе фирмы, защита права на ее наследование и освобождение от налогов. Это была совершенно новая концепция, отменяющая длинный перечень законодательных актов, которые стали принимать с началом индустриальной революции. Тем не менее Гитлер, ее одобрил. Своим резким, неподражаемым голосом он сказал Борману: «Jawohl!» («Да, конечно».)

Однако новое законодательство для всех бизнесменов было бы нонсенсом. Это все равно что открыть ящик Пандоры; все в правительстве были бы заняты отклонением требований, и не осталось бы времени на ведение войны. Вполне можно назвать вещи своими именами – да, это будет один закон для одной семьи, он сделает ее независимой от министров юстиции, экономики и финансов рейха. При обращении к ним за советом они, естественно, станут протестовать. Следовательно, им ничего не надо говорить. Эта уникальная привилегия должна увенчать историю династии Круппов, известную своей верностью духу германского милитаризма и в особенности своей непоколебимой преданностью Национал-социалистской немецкой рабочей партии. Как «царствующий» Крупп, так и его преемник верноподданно служат своему фюреру. За это они и вознаграждаются – но партией, а не рейхом. Рейхстаг можно проигнорировать. Борман, лидер депутатов-нацистов и глава партийной канцелярии, и Ганс Ламмерс, нацистский госсекретарь, который был консультантом Гитлера при подготовке декрета от 29 июня 1941 года о назначении Геринга преемником фюрера в случае его смерти, проработают все частные вопросы.

За четыре дня до Рождества они сделали династии Круппов подарок. Сверкающий черный «мерседес» притормозил возле кроваво-красных буков крупповского замка, и один из «паркетных солдат» рейха – безукоризненно вылощенных частей СС – отстегнул прикрепленный ремнем к кисти руки кейс. Дворецкий Карл Дорман придержал дверь; посыльный проследовал в библиотеку и вручил Густаву большой конверт. Письмо гласило:

Мелкий шрифт потребовал времени, но к Новому году письма Бормана и Густава нашли друг друга, а Альфрид регулярно советовался с Ламмерсом. В составлении проекта «закона о Круппе» Ламмерс действовал как конституционный провидец. 9 января 1943 года Густав писал:

Добрые пожелания Густава фон Болена унд Хальбаха не помешали русским уже через двадцать четыре часа начать второе зимнее наступление. В восемь часов утра 10 января 1943 года. в тот самый час, когда старший сын Густава завтракал с пятью чиновниками из Берлина, дебатируя по поводу наделения крупповской династии особым статусом, потому что семья всегда снабжала рейх самым лучшим оружием, фронт русских войск вокруг Сталинграда накрыл противника непрерывным оглушительным грохотом 7 тысяч орудий советской артиллерии. Попавшие в котел 22 фашистские дивизии оказались безнадежно отрезанными.

В самом городе, который русский диктатор в 1925 году назвал своим именем, все было разрушено. Немцы находились в кровавом кольце. Оно сомкнулось еще в ноябре, и 330 тысяч немцев попали в окружение. «Теперь, – сурово впечатывала слова «Красная звезда», – они не увидят света белого, у них в запасе 25–30 патронов на день, они открывают огонь только тогда, когда их атакуют… Здесь, в темных холодных руинах города, который они разрушили, они встретят отмщение; они его получат под грозными звездами русской зимней ночи». Даже «Юнкерсы-52» были не способны пробиться, чтобы доставить им боеприпасы и другие необходимые вещи. Когда Паулюс сдался русскому лейтенанту, уцелели лишь 80 тысяч; почерневшая земля «лунного пейзажа» и жалкие, дрожащие на лютом морозе существа. Фюрер объявил трехдневный общенациональный траур. Вновь и вновь из радио в гостиной на втором этаже виллы «Хюгель» раздавался похоронный марш из «Зигфрида» и «Был у меня товарищ».