Чтение онлайн

Тем временем на другом берегу Босфора еще предстояло навести порядок. В ходе судебных процессов в Халкидоне Юлиан изничтожал режим своих старых врагов. Противников, вызывающих особое беспокойство, например, евнуха Евсевия, ответственного за то, что брат Юлиана, Галл, был обезглавлен (в ту эпоху о евнухах говорили, что их было «больше, чем мух весной у пастухов, и прочего люда всякого звания бессчетное число трутней») {231} , сожгли заживо. То, что подробные описания этих зверств сохранились, говорит, скорее, не об исключительной жестокости Юлиана, а о негодовании последующих представителей церковного духовенства. Судя по количеству деяний Юлиана, его, по-видимому, прежде всего интересовало сокращение влияния зарождающейся прослойки христианской аристократии в Константинополе {232} .

Мозговитый, отважный и самоуверенный Юлиан во многом отстал от времени, ведь христианство уже не было необычным и бесшабашным верованием изгоев, а являло собой будущее. Оно теперь задавало ритм даже в самых отдаленных уголках империи. В IV в. в Хинтон-Сент-Мэри в Дорсете некий землевладелец украсил мозаичный пол в своем поместье изображением Христа без бороды и христограммой в окружении гранатов – возможно, это был портрет Константина. Все большую популярность приобретает отшельничество, начало которому в 305 г. положил святой Антоний из Египта. А новое христианское таинство пресуществления, которое пропагандировалось разрастающимся классом духовенства, казалось все более привлекательным.

Христианство постепенно укоренялось на равнинах и склонах Южного Кавказа, этого перешейка между Каспийским и Черным морями. Христианство продолжало оставаться религией, ратующей за социальную справедливость и равенство полов, так что ревностные «невесты Христа» не горели желанием возвращаться к зачастую сексистским языческим порядкам. Джинн, имя которому «Учение Христа», был выпущен из бутылки.

В истории, естественно, множество всяческих сбивающих с толку «что, если», однако – если бы не смерть Юлиана, положившая конец его замыслу подавления христианства, мир был бы иным. Языческие верования, зародившиеся много тысячелетий назад и в некоторых уголках мира (зороастрийцы в Иране, езиды и мандеи в Ираке) сохраняющиеся по сей день, вполне могли прижиться вновь {233} .

Инаугурация Арташира II. Персидский царь принимает кольцо власти, у его ног лежит Юлиан Отступник – последний византийский император-язычник

Но этому не суждено было случиться. В 363 г., всего через пять месяцев после его возвращения в город, в битве со старыми врагами Константинополя, персами, Юлиана смертельно ранили. По преданию, умирая, император, на манер Сократа, призывал окружающих не оплакивать его, ведь «он станет одним целым с небесами и звездами» – ободряющая, мистическая фраза. И все же Дельфийский оракул – как нередко бывало – пожалуй, лучше выразил царившую в тот миг атмосферу: «Вы возвестите царя, что дом мой блестящий разрушен. / Нет больше крова у Феба и нет прорицателя лавра. / Ключ говорящий умолк, говорливая влага иссякла» {234} . Согласно источникам, это последнее, печальное высказывание языческого оракула в Дельфах услышал житель Константинополя – отправленный туда Юлианом врач. Всего через несколько лет храм, оберегающий omphalos (Омфал), пуп Земли, куда древние мегарцы ходили за благословением богов перед тем, как отправиться в поход и основать Византий, и откуда Константин привез ту самую скрученную Змеиную колонну, уже не называли hiera, священным, а всего через поколение его уничтожили.

Императором провозгласили штабного офицера Иовиана. Это он привез тело Констанция в Большую гавань Константинополя, где его встретил Юлиан, затем возглавивший похоронную процессию по дороге к храму Святых Апостолов. Иовиан тут же восстановил прежнее положение дел, и христианство стало государственной религией. Но по пути к столице, всего в 160 километрах к востоку от Анкары, он прямо на дороге умер от удушья.

Череда грызущихся между собой претендентов на трон угрожала снова превратить Константинополь и соседние земли в разрозненные владения военных диктаторов. В этой империи пока не вполне понимали, что она собой представляет и что с ней делать. В конце концов бразды правления взял в свои руки полководец Иовиана – Валентиниан. Своего брата Валента он назначил императором на Востоке. Почти сразу же, пока Валент отправился в военный поход, в стенах Константинополя созрел военный переворот. Его возглавлял двоюродный брат Юлиана Прокопий.

В наши дни до такой ярости, что испытал Валент, вас доведут те немногие собаки, что уцелели в сегодняшнем Стамбуле после отлова в целях предотвращения бешенства. Его самого чуть не взяли в плен в Халкидоне, но после Валенту удалось изловить Прокопия. Голову самозванца он отослал Валентиниану в Трир.

По преданию, городские стены в Халкидоне разрушили, чтобы построить колоссальный акведук. Арки этого акведука и по сей день упорно противостоят автомобильным выхлопам, поднимающимся над одной из магистральных дорог Стамбула. Протяженность сети этих акведуков, представляющих собой часть разветвленной водопроводной системы (самой крупной в эпоху Античности) и опутавших все окрестные фракийские земли, достигнет аж 368 миль. По ним воду доставляли из Белградского леса в Большой императорский дворец и термы Зевксиппа. Полная обеспеченность города водой являлась предметом гордости.

Летом научные работники с удовольствием рыскают по акведукам в поисках источника жизни Константинополя, и следы того, что они ищут, до сих пор видны среди фракийских просторов, на склонах подпирающих друг друга пологих холмов. Со временем в Константинополе появилась система резервуаров, которые обеспечивали город водой – только в трех главных резервуарах хранилось 130 миллионов галлонов.

Невзирая на замены, происходившие на императорском троне, Константинополь набирался сил, чтобы стать кардинально новым, христианско-греко-римским городом. К концу IV в. здесь проживало почти 2000 сенаторов. Большой Дворец, строительство которого началось при Константине Великом, продолжал неуклонно расширяться. А величественный акведук горделиво перекинулся с третьего холма на четвертый. Этот город, как отдельная единица, уже обрел свое городское достоинство.

Но тут появился опаснейший враг. По словам Аммиана Марцеллина, эти люди были «как дикие звери, сломавшие свои клетки», люди, способные принести в город «страшное беззаконие – грабежи, убийства и поджоги» {235} .

Константинополю предстояло встретить готов.

В последней четверти IV в. разразился готский кризис. В мире царил все больший разлад, распространившийся от Афганистана на востоке до западных границ Дуная – и это непосредственно влияло на Константинополь. Толчком к этой цепочке событий почти наверняка послужили значительные сдвиги в окружающей среде: в Северном море наблюдалась вспышка малярии, в степях появлялись новые виды растительности, а в Китае наступали ледники {237} . Китайские купцы подробно описывали голод, смерть и, самое главное, зарождение силы, несущей гибель всему живому – тех, кого называли хунну.

Персы также испытывали давление и возвели между Каспийским и Черным морями крепостную стену протяженностью 160 километров. Эта стена (которую защищало войско численностью 30 000 человек, и некоторые из них – римляне) разделила «цивилизованный север и хаотичный юг» {238} . Персии и Новому Риму, этим давним врагам, пришлось объединиться. Шаха даже пригласили охранять сына византийского императора {239} .

С 376 г. начали поговаривать о том, что «варварский берег» Рейна кишит полчищами беженцев и изгнанников, вытесненных на юг и на запад кровожадными гуннами – теми самыми хунну, упомянутыми в китайских текстах. Писали, что «варвары выбрасывали… толпы вооруженных людей, как Этна извергает свой пылающий пепел» {240} . Гунны в некоторых отношениях напоминали спартанцев эпохи поздней Античности. Про них писали, что они учили юных воинов переносить тяжелые лишения, были все время настороже, как волки, как сам источник зла, как варвары.

Об этих чудовищах во плоти ходили всевозможные слухи, но трезвые историки упорно игнорировали мифы. Однако в ходе недавно проведенного анализа костей обнаружилось, что черепа молодых гуннов действительно туго перетягивали ремнями, из-за чего они приобретали любопытную коническую форму {241} . Если вы отправитесь в степи Центральной Азии, то поймете, откуда берется этот дикий – не на жизнь, а на смерть – напор гуннов. Чтобы быть под стать этим бескрайним небесам и бесконечной линии горизонта, хочешь не хочешь, а нужно иметь сколько-нибудь честолюбивые стремления. В конце концов, в этих краях в свое время будут вскормлены и другие враги Константинополя: авары, турки, монголы – все они противники устрашающего масштаба.