Чтение онлайн

Экспроприация крестьянства в Японии, в отличие от Англии, не привела к закреплению или увеличению среднего надела обрабатываемой земли. Наоборот (несмотря на незначительное увеличение размера среднего надела обрабатываемой земли) распространение аренды сопровождалось непрерывным распылением участков земли, обрабатываемых крестьянскими семьями. Приведем некоторые сравнительные цифры, относящиеся к началу периода Мэйдзи.

В 1874 г. обследование трех фу (то есть трех крупнейших городских районов Токио, Осака и Кёто) и 27 префектур (за исключением Хоккайдо) показало, что средний размер земельного надела (как орошаемых, так и неорошаемых полей, взятых вместе) на крестьянский двор составлял 9 тан 6 сэ 16 бу (0,95 га), а 35 лет спустя размер земельного надела, тоже не считая Хоккайдо, был, по существу, такой же, составляя 9 тан 7 сэ 10 бу (0,96 га) [17] .

Таким образом, чрезвычайная раздробленность земли, характерная для японского сельского хозяйства, сохранилась даже после установления частной собственности на землю и быстрого расширения аренды земли. Раздробленность земельных участков явилась следствием необычайно высокой арендной платы, которая, как мы видели, для рисовых полей достигала 60 % всего урожая [18] . Этот вопрос является настолько важным для понимания аграрных отношений в Японии, что мы должны подвергнуть его дальнейшему анализу, рискуя даже допустить некоторые повторения. Поскольку лица, владевшие капиталом и землей, то есть купцы, ростовщики или богатые крестьяне, могли получать столь высокую прибыль на вложенный в землю капитал в виде арендной платы, у них не было никакого стимула к тому, чтобы из помещиков-паразитов превратиться в сельскохозяйственных предпринимателей, которые вели бы хозяйство с целью производства сельскохозяйственных продуктов на рынок, применяя труд наемных рабочих. При существовавших в Японии аграрных отношениях помещик, уверенный в получении столь высокой прибыли на вложенный капитал, поступил бы весьма неблагоразумно, если бы рискнул организовать капиталистическое производство с целью получения прибыли, которая к тому же могла оказаться гораздо ниже той, которую приносила ему арендная плата. Другими словами, чрезмерно высокая арендная плата уничтожала стимул к получению предпринимательской прибыли. В результате этого земля сохранилась в таком же положении, в каком она была в период феодализма — разделенной на крошечные участки, обрабатываемые крестьянами, растущая численность которых приводила к повышению спроса на землю и конкуренции в области аренды, обеспечивая таким образом высокий уровень арендной платы. А это в свою очередь вело к раздроблению арендуемых участков земли. К этому следует прибавить сильную привязанность крестьянина к земле, которая освящена для него трудом его многочисленных предков. В борьбе за то, чтобы остаться на земле в качестве собственника или полусобственника, крестьянин продавал время от времени несколько цубо земли, для того чтобы погасить задолженность по земельному налогу, уплатить долги сельскому ростовщику или чтобы пережить тяжелый год, справиться с трудностями, вызванными недородом, падежом тяглового скота или стихийными бедствиями. Он расставался с каждым клочком своей земли помимо своей воли, подобно тому, как армия, окруженная с флангов, ведет безнадежные, но решительные арьергардные бои. В результате этого мелкий собственник еще больше сокращал масштаб своих работ на оставшемся у него участке земли. Это, конечно, только образный пример, но он отчасти иллюстрирует влияние высокой арендной платы, действовавшей в качестве препятствия развитию чисто капиталистических отношений в сельском хозяйстве, тогда как крайняя перенаселенность деревни вела к сохранению, а в некоторых случаях даже к уменьшению и без того незначительных земельных участков, оставшихся от феодального периода. Как сказал один японский специалист по этому вопросу, «Крестьянин сам понимает, насколько неудобна и невыгодна такая система сельского хозяйства, но часто значительное улучшение существующего положения в течение короткого периода времени не представлялось возможным вследствие установившихся отношений собственности или аренды». И далее: «В период крушения феодализма появились мелкие землевладельцы; масштаб сельскохозяйственного производства оставался таким же мелким, каким он был прежде; по-прежнему имелся излишек рабочей силы в семье; никаких существенных изменений в деревне не произошло. Японское сельское хозяйство все еще сохраняет свою старую форму». Таким образом, крестьянин, желая обеспечить прожиточный уровень семьи, усиливал интенсификацию своего хозяйства путем максимального использования каждого клочка земли, находившегося в его распоряжении. Раздробление земли и своеобразие условий, сложившихся в результате аграрной реформы Мэйдзи, когда исключительно высокая арендная плата выплачивалась натурой, а тяжелый земельный налог выплачивался деньгами, а главное, высокая арендная плата, уничтожавшая стимул у владельцев капитала заниматься производством сельскохозяйственных продуктов в качестве предпринимателей, наложили глубокий отпечаток на аграрные отношения в Японии. Этот вопрос может быть лучше всего рассмотрен путем изучения социального положения японского крестьянина-арендатора.

17

17 Цутияи Окадзаки (цит. соч., стр. 430) использовали источники, хранящиеся в государственных архивах. Общее количество крестьянских хозяйств в этом году 1909 г.) составляло 5 407 203, обрабатывающих землю общей площадью в 5 617 624,6 тё. Эти же авторы приводят таблицу (там же, стр. 431), — показывающую разницу в размерах земельных участков по районам в 1909 г. (см. стр. 186).

За 1914 г. данные по всей Японии, включая сравнительно крупные хозяйства на Хоккайдо, а также на Окинава, характеризуются следующими цифрами: общее количество крестьянских хозяйств — 5 456 231; общая площадь обрабатываемой земли (как орошаемых, так и неорошаемых полей) — 5 815 695 тё, что составляет в среднем 1,065 тё земли на крестьянское хозяйство (1,05 га). Эти цифры взяты из «Нихон тэйкоку токэй нэнкан» («Статистического ежегодника Японской империи»), составленного статистическим бюро министерства внутренних дел, Токио, 1926, вып. 45, стр. 76 и 79. Необходимо отметить, что средний участок обрабатываемой земли для рисовых полей, взятых отдельно, значительно меньше, чем средняя площадь для неорошаемых и рисовых полей, взятых вместе, как показывает нижеприведенная таблица. Наибольший размер рисовых полей находим в районе Тохоку, где он достигает 0,883 тё, или несколько менее двух акров.

СРЕДНИЙ РАЗМЕР ПЛОЩАДИ ОБРАБАТЫВАЕМОЙ ЗЕМЛИ НА ОДИН ДВОР 1909 г.

18

18 Насколько высокой была эта арендная плата, показывает следующая таблица, характеризующая долю помещика в распределении урожая с поля в один тё во время реформы земельного налога и позже.

ДОЛЯ ПОМЕЩИКА В ПРОДУКЦИИ С ПОЛЯ В ОДИН ТЁ (в иенах)

(Цутия и Окадзаки, цит. соч., стр. 218.) Кстати, следует отметить, что снижение земельного налога в 1876 г. содействовало увеличению доходов помещика. Вышеприведенные цифры говорят о том, что арендная плата постоянно превышает 60 % валового дохода с земли.

Японский крестьянин-арендатор не является капиталистическим предпринимателем, как в других странах. Но его нельзя считать также и сельскохозяйственным наемным рабочим, который получает заработную плату деньгами от землевладельца, берущего на себя предпринимательский риск. Японский арендатор представляет собой смешение того и другого; он является земледельцем и в то же время отдает большую часть своей продукции помещику. Он напоминает английского крестьянина-арендатора, поскольку он берет на себя весь риск сельскохозяйственного предприятия; но так как доход с его предприятия отбирает землевладелец, то японский арендатор напоминает сельскохозяйственного поденного рабочего. Заработная плата этого сельскохозяйственного полупролетария выражена не в деньгах, а в виде вознаграждения натурой и зависит от размера собранного урожая и колебания цен на сельскохозяйственные продукты. В урожайный год доля арендатора несколько повышается, но так как спрос на сельскохозяйственные продукты остается сравнительно неизменным, то в урожайные годы цены на продукты катастрофически падают, в особенности во время уборки урожая. Таким образом, вполне может случиться так, что денежный доход арендатора сократится, несмотря на хороший урожай. С другой стороны, цены на промышленные товары, которые арендаторы вынуждены покупать, зависят не от урожая, а от других факторов, в частности от состояния внешнего рынка. В неурожайные же годы цены на зерно повышаются, но у арендатора, обрабатывающего небольшой клочок земли, едва ли может остаться что-либо для продажи. Больше того, в эти годы он нередко вынужден покупать им же выращенное и проданное зерно. Таким образом, японский крестьянин-арендатор является олицетворением двойственности: в нем имеются черты предпринимателя-арендатора (который принимает на себя предпринимательский риск) и сельскохозяйственного пролетария (поскольку помещик вследствие высокой арендной платы отбирает большую часть дохода этого предприятия). Одна черта настолько тесно переплетена с другой, что было бы неправильно рассматривать японского арендатора только как предпринимателя или только как пролетария.

Из этого анализа следует, что процесс роста помещичьего землевладения, с одной стороны, и обезземеливание крестьян-собственников — с другой, нельзя рассматривать как следствие развития капиталистических отношений в сельском хозяйстве {50} , тогда как в Англии в XVIII в. именно развитие капитализма явилось движущей силой процесса огораживания.

Процесс экспроприации японского крестьянства, равно как и отделение промышленности от сельского хозяйства (то есть разрушение кустарной промышленности), происходил быстрее, чем рост капиталистических предприятий в сельском хозяйстве или развитие городской промышленности. То, что описанный выше процесс экспроприации крестьян происходил значительно быстрее, чем развитие капитализма как в сельском хозяйстве, так и в промышленности, подтверждается тем фактом, что спустя четверть столетия после реформы поземельного налога лишенные земли крестьяне не превратились в более или менее значительном количестве в сельскохозяйственный или промышленный пролетариат, а сделались арендаторами, полуарендаторами или же собственниками чрезвычайно мелких участков земли; причем для поддержания своего полуголодного существования они должны были заниматься каким-нибудь видом домашней промышленности, как, например, прядением, ткачеством или шелководством. Эта огромная армия мелких крестьян-собственников, арендаторов и полу арендаторов, обрабатывающих мельчайшие участки земли, число которых вследствие дробления непрерывно увеличивалось, исторически явилась источником хронической перенаселенности [19] . Раздробленные, мельчайшие участки земли не могли обеспечить крестьянину получения дохода, необходимого для поддержания даже полуголодного существования семьи. Поэтому женщины в семье вынуждены были заниматься каким-нибудь видом домашней промышленности, а мужчины — искать дополнительную работу в качестве кули на дорогах, железнодорожном строительстве и т. п. Та часть постоянного избыточного населения, которая не имела возможности остаться в семье, была вынуждена искать себе средства к существованию в городах. Те, кто не мог поступить на фабрики, становились рикшами, грузчиками, кули — словом, низшим слоем неквалифицированных рабочих. В города уходили также и ремесленники, которые были вытеснены из мелкой кустарной промышленности в результате введения новой машинной техники, а также те рабочие, чей труд оказался излишним вследствие применения женского и детского труда. Это постоянное избыточное население в лучшем случае являлось полубезработным, а условия его жизни характеризовались нерегулярным заработком, неуверенностью в завтрашнем дне, а в случае получения работы — крайне продолжительным рабочим днем и низкой заработной платой. Это постоянное избыточное население стремилось в конце концов уйти из городов обратно в родные села, что приводило к еще большей перенаселенности деревни и действовало в качестве фактора, снижающего жизненный уровень крестьянства. Сильное давление перенаселения деревни на аграрные отношения не позволяло многим из крестьян снова стать земледельцами, и поэтому они вынуждены были искать средства к существованию в какой-нибудь отрасли кустарной промышленности, а с упадком последней невыносимые условия существования заставляли крестьян посылать своих дочерей в города на текстильные фабрики в надежде при помощи их заработка предотвратить полное разорение семьи. Часть населения, выброшенная из процесса производства в сельском хозяйстве и не сумевшая перейти в ряды промышленного пролетариата, превращалась в текучий резерв рабочей силы. И точно так же как вода стремится занять наиболее низкий уровень, так и это текучее избыточное население вынуждено было идти на самую низкооплачиваемую работу, снижая тем самым общий уровень заработной платы рабочих. В такой стране, как Япония, где развитие городской промышленности хотя и являлось бурным по своим темпам, но не было широко распространенным, большая часть избыточного населения не могла быть поглощена промышленностью.

19

19 Непрерывное увеличение процента крестьянских семейств, занятых в кустарной или домашней промышленности (несмотря на разрушение некоторых видов ремесленной промышленности, как, например, хлопкопрядения и производства сахара), явилось результатом исключительной плотности населения в деревне. Новой отраслью домашней промышленности, которой начали заниматься крестьяне, было шелководство. О росте процента крестьянских хозяйств, занятых в кустарной промышленности, говорит следующая таблица:

(Цутия и Окадзаки, цит. соч., стр. 442.)

Более того, поскольку заграничный рынок рабочей силы, представляющий собой отдушину, которая помогла разрешить проблему избыточного населения в некоторых европейских странах в конце XIX в., оказался отрезанным для японских рабочих вследствие запрещения иммиграции, этому избыточному населению Японии ничего не оставалось делать, как только ждать дальнейшего развития индустриализации или искать новых возможностей для поддержания своего существования в домашней промышленности. С полным основанием можно сказать, что существование этого огромного источника хронического или потенциального избытка рабочей силы привлекло внимание к сельскому хозяйству мелких промышленников. Поскольку перенаселение в сельской местности не дает возможности большей части этого избыточного населения заниматься сельскохозяйственным производством, единственным средством существования для нее остается промышленность, городская или домашняя.

Однако крупная городская промышленность не достигла такого уровня развития, чтобы поглотить весь этот резерв рабочей силы, отчасти вследствие особенностей развития японской промышленности, а в значительной степени из-за наличия резерва хронического избытка населения, образовавшегося еще в предшествующий период. В результате этого многие японские предприниматели получили возможность обходиться без дорогостоящего фабричного оборудования, распределяя штучную работу между семьями тех, которые живут в этом преддверии ада — между сельским хозяйством, которое уже не может обеспечить им работу, и между городской промышленностью, двери которой еще не открылись для них. Благодаря этому японские предприниматели получили возможность маневрировать фондами заработной платы, выжидая спорадического увеличения или падения рыночного спроса на промышленные товары, не подвергаясь риску порчи или устарения запасов продукции и фабричного оборудования в периоды затишья. Это еще раз подтверждает высказанное выше положение о совпадении интересов промышленников и крупных землевладельцев.

Следовательно, другим важным результатом аграрной реформы Мэйдзи явилось создание рынка рабочей силы — третьего условия, необходимого для развития капитализма.

Образование рынка рабочей силы в Японии характеризуется появлением источника хронического избытка труда, образованного главным образом за счет экспроприированного крестьянства, поглощение которого промышленностью задерживалось вследствие медленного темпа развития крупного промышленного производства. Нельзя отрицать, что некоторое поглощение избытка рабочей силы имело место. Однако огромное количество избыточного населения, оседающего в деревнях и городах и не находящего применения своему труду, являлось важным фактором, снижающим жизненный уровень и заработную плату японских рабочих.

Прежде чем покончить с этим вопросом, следует отметить, что в Японии происходило постоянное перемещение части сельскохозяйственного избыточного населения в промышленность, а также медленно, но неуклонно росло промышленное население. За период с 1894 г., когда процесс экспроприации крестьянства почти закончился и промышленный переворот достиг высшей точки своего развития, вплоть до кануна мировой войны (1913 г.) общее количество самодеятельного населения, живущего на заработок, увеличилось с 24 428109 до 30026 403 (то есть на 23 %), тогда как за этот же период количество промышленных рабочих увеличилось с 381390 до 916 252 (или на 140 %) [20] .

Хотя за период с 1887 по 1913 г. сельское население абсолютно увеличилось, относительно оно уменьшилось. Если в 1887 г. число семей, занятых в сельском хозяйстве во всей Японии, составляло 71 %, то в 1913 г. оно сократилось до 58 %, а отношение населения, занятого в сельском хозяйстве к индустриальным рабочим снизилось с 11,1:1 до 6,4:1.

Экспроприация крестьян, последовавшая за реформой поземельного налога, и постепенное образование рынка рабочей силы, описанное выше, — оба эти процесса привели к глубоким социальным последствиям. Наиболее значительным из них явилось образование внутреннего рынка для японской промышленности в результате отделения крестьянства от средств производства, поставившего крестьян в зависимость от рынка. Первым этапом расширения этого внутреннего рынка являлось превращение риса и других сельскохозяйственных продуктов в предмет торговли.

Рис всегда являлся наиболее важным сельскохозяйственным продуктом; во время реставрации выращиванием риса было занято по крайней мере 80 % населения. Еще при режиме Токугава он стал предметом торговли, правда, в ограниченной степени (рис, принадлежавший крупным феодалам, превращался в деньги с помощью рисовых маклеров), но поскольку продажа риса приносила лишь незначительные денежные доходы крестьянину, это еще не означало создания широкого внутреннего рынка. Положение коренным образом изменилось после реставрации, когда правительство посредством реформы поземельного налога стабилизировало свои доходы. Крестьянин-собственник и помещик теперь вынуждены были превращать свой рис в деньги, для того чтобы уплатить новый налог, в результате чего ускорялся процесс превращения риса в предмет торговли. За реформой налога последовал правительственный акт об отмене запрещения экспорта риса, а также об освобождении риса от экспортных пошлин [21] .

Благодаря правительственной политике сохранения довольно высоких цен на рис и разрешению на его экспорт производство риса получило новый стимул и крестьянство все более и более вовлекалось в водоворот денежного хозяйства [22] .

Одновременно с процессом превращения сельскохозяйственных продуктов в предмет торговли происходило разрушение кустарной старой промышленности, в особенности хлопкопрядения. Хотя в течение первых нескольких десятилетий после реставрации Мэйдзи огромное число лишенных земли крестьян было вынуждено либо искать себе работу в городах, либо оставаться без дела в деревне, отделение сельского хозяйства от промышленности (что является одной из предпосылок для образования внутреннего рынка для промышленных товаров) не могло быть осуществлено полностью и в широком масштабе только вследствие изменений, происшедших в землевладении или в результате увеличения аграрного перенаселения.