Чтение онлайн

В тот период, когда в общественной жизни Венгрии множатся факты жестокости, глупости, насилия, коррупции, которые украсили бы любую драму абсурда; когда на горизонте уже вырисовывается профиль Тисы, [142] комитаты не хотят выплачивать налоги, в Государственном собрании противники не просто поливают друг друга грязью, но чуть не разносят зал; когда требование предоставить право на всеобщее тайное голосование, словно привидение в старинном доме, то и дело появляется, чтобы затем вновь исчезнуть; когда всемилостивейший король, проявивший столь трогательную заботу о прахе Ракоци, просто разгоняет Государственное собрание, для надежности держа под рукой первый гонведский пехотный полк и королевского комиссара Нири, — дебаты развертываются и в «парламенте» дома Бартоков. В то время как страна неудержимо катится в пропасть мировой войны, Илонка Барток, Маргит Барток, Мария Риккль и Берта Томаноци, мать Беллы, разрабатывают стратегический план, направленный на то, чтобы заставить Йожефа заговорить. В операцию в качестве союзника вовлекается и крестная мать Маргит, сестра ее матери, Вильма Томаноци; каждый получает свое задание. Мария Риккль старается сделать как можно приятнее для Йожефа дом на улице Кишмештер, родителям Беллы предстоит обработать родных Йожефа. Те в последнее время редко дают о себе знать, хотя прежде были у Бартоков частыми гостями, — умная Илонка догадывается, в чем дело, и отнюдь не считает это добрым признаком. Пока чувства Йожефа не проявлялись столь очевидно, старый Йожеф и его жена чуть ли не каждые две недели бывали у Бартоков, а теперь, когда о любви Ленке и Йожефа известно всему городу, каждый раз под тем или иным предлогом отклоняют приглашения: сам очень занят делами, а Нинон-старшая не очень хорошо себя чувствует. Илонка получает указание не отступать; Вильма Томаноци, знаменитая кулинарка, ради великого дела готова пустить в ход все свое искусство. Священная война, в которой объединили свои силы дома Яблонцаи и Бартоков, идет параллельно с венгерскими и международными событиями, и в то время как в газетах мелькает рисунок: фигура рабочего, вышедшего на первомайскую демонстрацию (пусть художник не смеет четко и ясно написать: «ХЛЕБА, РАБОТЫ!» — желающие могут разобрать, с каким лозунгом вышел голодный пролетариат на улицы Пешта), Илонка предпринимает все новые и новые вылазки. Примерно в тот самый момент, когда Япония объявляет войну России, Маргит Барток собирает свои картины на выставку дебреценских любителей, и мать Беллы собственной персоной отправляется пригласить на выставку родителей Йожефа. Влюбленные, забыв обо всем на свете, бродят как хмельные по улицам Дебрецена; у Йожефа снова есть возможность вместе с собакой Боби ждать Ленке у ворот школы: на тот период, который отведен стратегами Йожефу для размышлений, купецкая дочь и Бартоки записывают Ленке с Беллой в промышленную школу. Девушки хохочут до слез, пришивая шнурки к интимным деталям мужского туалета, а пока они шьют, в России выходят на улицы студенты, рабочие, земский съезд выдвигает требование создания народных представительств, [143] и в 1905 году начинается русская революция. Пока заседает «парламент» Бартоков, царь то обещает все и вся, то берет свои обещания обратно, патриотов бросают в тюрьму, ссылают, казнят. Великие державы, почти как партнеры в старинном танце, кланяются друг другу, берутся за руки, делают вместе несколько шагов и внезапно расходятся в противоположные концы дипломатического танцзала. Царь — в то время как его народу строжайше запрещено пересекать границы — наносит визиты своим европейским коллегам, и они, словно мячом, играют судьбой Марокко, Египта, Судана, африканскими колониями, эрзерумской железнодорожной концессией, Марокко уступают французам — назло Англии, Египет англичанам — пусть поплачут французы. За год до помолвки Ленке Яблонцаи канцлер Бюлов требует для Германии «места под солнцем», то есть колоний, а император Вильгельм находит, что пора укреплять немецкий флот. Из всех этих событий в микромир Яблонцаи и Бартоков проникает одна-единственная весть: во Франции запрещается открывать школы без разрешения государства, более того, Аллар, этот безбожник, не постыдился заявить, что пора и само христианство упразднить; недаром его провалили на выборах, поделом ему. Интересно, что письма, которые писались в ту эпоху, не содержат даже намека на то, что выходит за пределы личной жизни их авторов. Маргит летом едет отдыхать в Ловран, [144] она радуется морю, сообщает, что туда приехал и Целестин Пайя; [145] Белла в Татрах встречает мужа Янки Ногал, Эндре Сабо, и знакомится с элегантным господином, который танцует бостон, как Йожеф. У Пишты, пишет Илонка, все еще болит живот; но даже это не становится препятствием для действий, предпринимаемых в интересах Ленке. Белла пишет Маргит: «Вечером мы ходили к Йожефу, пошла даже Мамочка с Фери, шли пешком, лес — чудо, нетронутый, свежий, прохладный. Мать Йожефа была оживленной, выглядит она, правда, неважно, просит поцеловать нашу Илонку». Ленке, естественно, с ними не было: родители Йожефа и купецкая дочь не находились в близких отношениях, но речь о Ленке все же шла — ведь Белла для того туда и ходила. Хозяева вежливо признали ее достоинства, однако высказанное матерью Беллы предложение — пожалуй, при первой возможности она захватит с собой и Ленке — пропустили мимо ушей. Несмотря на это, союзники не унывали. «Вчера ходили на виноградники, — пишет дочери в Надьбаню Берта Томаноци, — был грандиозный пикник, жарили сало, Йожеф тоже присутствовал там, нас было тринадцать человек, мы попали под дождь». Илонка, у которой растут малыши, планирует общий поход в цирк. «Подходил к нам и Йожеф, мы разговаривали». По свидетельству почтового ящика дома Бартоков, все надежды Беллы связаны с пикником юристов, где организуется благотворительный базар и они с Ленке будут продавать в рыбачьей хижине вино под наблюдением Илонки. На пикнике, увы, ничего не произошло, Йожеф молчал, хотя и «был очень мил, у него новая чудная трость, и он непрестанно напевает».

Вообще же пикник юристов удался великолепно, Белла даже выиграла в лотерею; она тоже получила от благородного и вежливого Йожи букетик, не только Ленке; потом, когда пришло время получать выигрыш, Белла весьма ловко выбрала их собственное блюдо, которое она не узнала. В письме, рассказывающем о пикнике, звучит и жалоба: Беллу основательно отругали, так как за ней пытался ухаживать Холлоши, тренер по плаванию, она же не осадила его достаточно решительно. «А я ни в чем и не виновата вовсе. Жду Ленке и Йожи», — заканчивается письмо. В том же году, 29 июля, Белла пишет сестре: «Илонка с семьей живут хорошо, но у них тоже мертвый сезон. Невольно думаешь: вся Венгрия — настоящее сонное царство». Эти строки удивительно напоминают ощущения Ленке Яблонцаи: каждый раз, когда заходила речь о ее девических годах в начале столетия, матушка говорила брату и мне, что это был невероятно скучный исторический период, когда, насколько она помнит, никогда ничего не случалось.

В июне 1904 года гостевая книга Бартоков зафиксировала восемьдесят семь посетителей. Йожеф был у них десять раз, Ленке — каждый день, родители Йожефа ни разу. В том же году, 21 июня, Белла просит у Маргит, находящейся в Нитре, ноты «Герцога Боба»; знаменитая песня Хуски о коротенькой юбчонке и худых башмаках будет сопровождать Ленке всю жизнь, олицетворяя в себе все то, чем были для нее эти годы, годы невозвратимой, мучительно прекрасной юности. Из письма Беллы от 21 июня выясняется: подруги каждую неделю меняют место своих встреч, на прошлой неделе они приглашены были на улицу Кишмештер, на этой неделе — очередь Бартоков. «Нашими гостями были тетя Яблонцаи с Ленке, девочки и ангел Й. Можешь представить, как было славно. Такие вот у нас события».

Семья Бартоков делает все, что только можно предпринять в этой ситуации. Вильма Томаноци в августе, в тридцатиградусную жару созывает к себе всю компанию. «Ужин чуть не превратился в пост, — жалуется Белла сестре. — Я хотела сделать как лучше и потому еще дома велела Юлишке и Жужи, чтобы в половине восьмого все было подано, а они опоздали и подали к девяти. А ведь я в шесть часов специально вышла обвалять в сухарях цыплят и отбивные, и паприкаш был поставлен на огонь, и пирог был готов, долго поспевали яблочный пирог и творожный. Нас было четырнадцать человек. Пришли двое братьев Силади со скрипкой, играли превосходно, домой мы вернулись в половине четвертого утра». (Младшая сестра братьев Силади, Маргит, будет первой, рано умершей женой будущего мужа Беллы Барток.) Но мать Беллы тоже не отстает от Вильмы: «Вчера, — отчитывается Белла, — у нас были Ленке, Золтан, Пишта, Йожи, вечера сейчас просто чудесны, мы вечерами оживаем, к тому ж и луна дивная. Сегодня собираемся слушать музыку». Одно из главных сокровищ почтового ящика Бартоков — письмо, написанное в то лето, которое прошло под знаком мечты, надежды, доброй воли и любви, под знаком молодости; письмо это Белла послала Маргит; я и сейчас не могу его читать, не волнуясь. За строками его встает светлый облик моей матушки, тогда еще юной девушки, встает отчетливее, выразительней, чем на любой фотографии. «Ночью я так испугалась! — пишет Белла. — А все из-за окна, оставленного открытым в столовой: створка его так жутко скрипела от ветра, будто за окном урчал огромный желудок. Я лежала, не погасив свечи, и вся дрожала; да и легли мы перед этим поздно, лишь в половине двенадцатого; у нас были тетя Яблонцаи и Ленке. Мы ушли с Ленке в темный сад, сидели там — Ленке в гамаке, я на скамеечке, — курили и обсуждали наши дела. Потом искали в бинокль комету поблизости от Большой Медведицы, она виднелась как расплывшееся золотистое пятнышко».

Разработанная Бартоками операция не увенчалась ни успехом, ни даже полууспехом.

Правда, на выставке Маргит семьи Бартоков и Яблонцаи присутствуют в полном составе; в числе гостей и Ансельмова родня, напряженно здоровающаяся с Лейденфростами — Армин Лейденфрост тоже выставил свои произведения: оказалось, он скульптор-любитель; Мария Риккль с отвращением разглядывает его гипсовые статуэтки: табунщика, крестьянку — и масляные и акварельные этюды третьего сына Эржебет Гачари, Шандора (Шандорка Лейденфрост станет со временем известным в Америке художником, Алексом Лейденфростом); а сестра Эммы Гачари столь же сдержанно бросает взгляд на рисунок тушью и две гуаши Антала и Маргит, родственников Рикклей. Матушка высматривает Йожефа, тот, едва увидев ее, подходит, и они вместе ищут уже хорошо им известные, много раз виденные в доме Бартоков картины: «Вечер», «Зимний пейзаж», «Терновник». Висит там и «Старица Тисы» Луизы Кенези рядом с этюдом углем старого Чанака; Ленке Яблонцаи нравятся обе эти картины — и откуда ей знать, сколь далекие от изобразительного искусства понятия будут ассоциироваться на протяжении ее будущей жизни с этими именами: Чанак и Кенези. С семьей Чанак она столкнется даже дважды: в поисках места для первого мужа на паровой мельнице и в связи с культурной и хозяйственной деятельностью деда второго мужа. Кстати, сам ее будущий второй муж тут же, в толпе — как и первый; Бела Майтени и Элек Сабо смотрят на Ленке Яблонцаи — и откуда знать Элеку Сабо, что когда-нибудь доктор Кенези, старший брат той Луизы, что написала «Старицу Тисы», будет принимать роды у Ленке и услышит первый крик дочери Ленке и Элека Сабо. Семья Майтени тоже приходит на выставку, они прибывают одновременно с родителями Йожефа, но не остаются долго — обходят зал, здороваются со всеми и удаляются; мать Йожефа с точно такой же грустью смотрит на прелестную Ленке, стоящую рядом с Йожефом, как и Йозефа Хейнрих, мать Белы Майтени. Родители Йожефа поздравляют Маргит и остальных знакомых, тепло приветствуют купецкую дочь, самое Ленке Яблонцаи, но не подзывают ее к себе; более того — уходя, они уводят с собой сына, Йожеф едва успевает попрощаться с матушкой.

Уже на этой выставке, а тем более после нее тучи заволакивают чело Марии Риккль. У Бартоков проводятся новые совещания, о них Ленке ничего не говорят, чтобы не беспокоить попусту, у нее еще год учебы в промышленной школе, за это время выяснится, меняется ли атмосфера вокруг девушки. Если родители Йожефа по-прежнему будут вести себя столь же сдержанно, придется втолковать Ленке, что она должна как можно скорее отказаться от него: жаль тратить попусту время на такое безнадежное дело. Если Йожеф до будущего лета не выскажет своих намерений — на намеки Ференца Бартока, которому поручено прощупать Йожефа, тот отвечает каким-то непонятным, грустным афоризмом, — то Ленке выйдет замуж за другого, ей скоро двадцать, и молодые люди вокруг нее так и вьются. Вон хоть Майтени — прямо сохнет по ней, уж он-то наверняка будет рад до смерти, если главный его соперник уйдет с дороги, к тому же он не из босяков, как раз сейчас для него с братом старики полностью оборудовали огромный магазин колониальных товаров. Союзники решают: как будет, так и будет; если Йожеф, который уже начал службу в одном из дебреценских банков, добьется своего, они первыми этому порадуются, а нет, так нет, на веревке его тащить никто не станет. Еще даже и попросят, мол, будьте добры оставить девушку в покое и не портить ей перспективы.

Больше всего судьбой Ленке заняты Маргит и ее мать. Болезнь и столь отличающийся от других девушек образ жизни словно добавили Маргит зрелости, с нею обо всем можно говорить, как со старухой. К тому же у Маргит глаз живописца, проницательный и точный, она видит: Ленке и Йожеф любят друг друга, только Ленке ничего не нужно от Йожефа, а тот, судя по всему, думает и о многом другом. Сама Ленке, за обсуждением будущего которой выпито столько чашек чая, полна надежд и совсем не считает невозможным осуществление своего величайшего желания — ведь вот Боб, наследник английского престола, взял в жены Анни, девчонку в короткой юбке и в дырявых туфлях; Белла, неисправимая оптимистка, просто не понимает, что это за таинственная причина, которая не дает Йожефу, обычно такому разговорчивому, произнести то, чего так нетерпеливо ждет, болея за подругу, и сама Белла. Почему бы ему в самом деле не жениться на Ленке, раз он ее любит? У нее нет денег, она бедная? Ну и что? Ведь у Йожефа-то родители невероятно богаты!

В 1903 году, когда Сатмар и Надьбаня единогласно протестуют против проекта нового военного закона, когда на Балканах идет партизанская война, когда Албания угрожает Македонии, когда Альберт Аппони [146] выходит из Либеральной партии, когда подмастерья-каменщики объявляют забастовку, когда на столицу наводит ужас какой-то сумасшедший с револьвером, когда в Шопроне в самый разгар лета вдруг выпадает снег, когда убивают миссионера-капуцина, когда на железной дороге находят ящик, а в нем, к величайшему ужасу присутствующих, обнаруживают труп ребенка, когда в дебреценском театре по вечерам с огромным успехом идет оперетта «Полковники Лотти» (в памяти Ленке Яблонцаи навеки останутся эти вечера: полукольцо лож в театре Чоконаи, публика, разглядывающая друг друга в бинокли, оплакивающая судьбу маленькой гейши, которую преследует злодей, маркиз Имари, [147] и до бесчувствия отбивающая ладони на представлениях «Витязя Яноша». [148] Музыка, полумрак в зале, ярко высвеченная сцена, особые театральные запахи — все это каждый раз, когда Ленке Яблонцаи, даже уже состарившись, бывает на спектакле, заставляет ее вспомнить Йожефа, вспомнить, как он смотрел через зал на нее, сидящую в ложе Рикклей), — тогда происходит и еще нечто существенное. Ленке Яблонцаи в сопровождении двоих ансельмовых родственников посещает реформатскую церковную канцелярию и заявляет о своем желании перейти в лоно римской церкви. При переходе в католичество она просит лишь, чтобы ее не заставляли сдавать экзамены, и это ее условие в приходе на улице Св. Анны выполняют, чтобы не обидеть купецкую дочь; отцы прихода рассуждают таким образом: Ленке выросла в католической семье, получила диплом учительницы в католической школе и, очевидно, прекрасно знает все, что касается и сути, и технической стороны новой веры. Первая исповедь оставила у матушки тягостное впечатление: на вопрос духовника она лепечет, что не знает за собой никаких грехов, что никогда и никому не причинила зла. Духовник в растерянности смотрит на необычную овечку господню и находит спасительный выход из странного положения лишь благодаря тысячелетнему опыту католической церкви: он отвечает Ленке, что уверенность в своей полной безгрешности уже сама по себе является грехом, и поскольку Ленке, хотя и косвенно, в этом грехе все же призналась, то она и получает прощение, а заодно епитимью и наказ больше не грешить. На обряде перехода, когда ради стоящей на коленях Ленке в церкви св. Анны зажигают все свечи, присутствует вся семья, весь Ансельмов род, от мала до велика, а также подруги, хорошие знакомые. Ленке клятвенно обещает, что не будет подвергать сомнению постановления синодов, и, уже по дороге домой, ломает себе голову: что это за штука такая — синод? Так, меж двух религий и без веры в душе, в таком же своеобразном положении круглой сироты, в каком она оказалась при живых отце и матери, без ориентиров, без точки опоры вступает Ленке Яблонцаи в жизнь. Реформатского бога она никогда не знала, узнать католического не испытывала ни малейшего желания; в церкви св. Анны ей по-прежнему близок лишь один образ — прекрасный и бесстрастный лик Марии, девственницы, не вступавшей в близость с мужчиной и все же ставшей матерью, матерью для всех, а значит, и ее, Ленке, матерью; единственная мать, которую она знает и признает, — сама небесная чистота. В 1942 году Ленке Яблонцаи вернется в лоно реформатской церкви, чтобы не помешать дочери получить место в школе кальвинистского прихода; католический священник, узнав о ее намерении, только рукой махнет и скажет, что католическая церковь с нею ничего не потеряет, а реформатская не обретет; матушка соглашается, улыбаясь, она ничуть не оскорблена. Образ Марии и так останется с нею до самой смерти, образ девственницы, не запятнанной земным прахом, с земным шаром под ногами, со звездным венцом на челе.

Идут последние месяцы учебы в промышленной школе, а ситуация остается прежней: Йожеф и собака Боби стоят перед школьными воротами, весна приносит пикники, прогулки, влюбленные любят друг друга, не произнося слова «любовь». Йожеф даже ревнив, хотя для этого никаких причин нет: Ян Кубелик, в августе того года принесший присягу гражданина Венгрии перед бургомистром Йожефом Ковачем, наезжает в Дебрецен исключительно из-за Марианн Селль — он лишь засмотрелся на летающие по клавишам руки Ленке Яблонцаи, когда общество как раз собралось у Селлей и будущий знаменитый скрипач, неожиданно войдя в гостиную, услышал, как играет Ленке. Купецкая дочь хохочет, слушая молодого музыканта, будто он анекдот ей рассказывает; Кубелик же всего лишь настоятельно советует Марии Риккль как можно скорее послать девушку в Пешт, в Прагу, в Вену, где она сможет получить серьезное музыкальное образование: через несколько лет, с таким редким даром, она будет известна на сценах всего мира. «Милый юноша этот будущий зять Селлей и ненормальный, как все музыканты, — говорит вечером Мария Риккль Мелинде, когда они возвращаются от Селлей. — Ленке — всемирно известная пианистка! А кто будет платить за ее обучение, кто будет таскаться с нею? Quatsch». [149] Матушка уловила краем уха слова Кубелика — следя при этом, слышит ли их Йожеф и как он их воспринимает. Лишь много лет спустя, когда образ Йожефа уже не столь сильно и постоянно владеет ее разумом, до ее сознания доходит, что в тот вечер судьба ее могла бы круто повернуться — конечно, если бы Кальман Яблонцаи не проиграл в карты землю Эммы Гачари и если бы в доме у купецкой дочери любой намек на непредусмотренные расходы не воспринимался как дурацкий, не стоящий внимания бред: quatsch.

Человека, к которому Йожеф действительно имел все основания ревновать Ленке, звали Ходаси. Рядом с тихим и верным Майтени появился новый рыцарь; он был старше всех их, состоятельнее, владел хорошо налаженным громадным имением недалеко от города, и намерения его были вполне определенными. Йожеф делает Ленке раздраженные замечания — хотя о собственных намерениях по-прежнему молчит, — матушка, смеясь, дарит букеты Ходаси обожающей цветы Мелинде; постукивают по тротуару когти Боби, влюбленные шагают рука об руку, словно это в порядке вещей, — уже несколько лет они ходят вот так, в этом, почти неестественном забытьи. Ходаси же, угрюмый и бледный, похожий на бонвивана эпохи немых фильмов, открыто говорит в обществе: у Йожефа и в мыслях нет жениться на Ленке — только голову морочит девушке! Ходаси не щадит и беднягу Майтени: он же чахоточный, то-то повезет его будущей жене, ухаживай потом за ним всю жизнь, вместо сиделки.

Слухи эти до матушки не доходят — но доходят до Бартоков, доходят и до ушей Мелинды. Мария Риккль решает поторопить события. Вильма Томаноци 15 марта [150] устраивает званый ужин, приглашения рассылаются на карточках с трехцветной каймой и портретом Петефи; на вечере развлекаются и старики, и молодежь; купецкая дочь мрачна: родители Йожефа под благовидным предлогом снова отклонили приглашение, сам же Йожеф здесь и все время танцует с Ленке. Оптимистка Белла следит за счастливой подругой и сама счастлива невероятно; Маргит, которая, как обычно, рисует в сторонке, смотрит на кружащуюся пару и думает о том, что в поведении Йожефа есть что-то нездоровое, что-то тревожное: ведь то сильное чувство, которое не может не таиться за его постоянством, и в то же время столь последовательное уклонение от признания, которое все бы поставило на свои места, настолько противоречат друг другу, что это совсем не в порядке вещей, и едва ли дело идет к своему благополучному разрешению. Белла смеется над тревогами сестры, когда они возвращаются после ужина домой; Белла считает, что все образуется, господь добр и не потерпит зла, надо лишь просить его от всего сердца. «Господь поможет Ленке. Бела Майтени очень любит Ленке, он бы на ней женился», — пытается художница найти выход. Белла лишь рукой машет: Ленке этого Майтени в упор не видит, и говорить ей про него не стоит, да и зачем? Пусть она принадлежит тому, с кем будет счастлива.