Чтение онлайн

Большинство сохранившихся матушкиных фотографий относится именно к этой эпохе ее жизни. Снимки не только запечатлели ее необыкновенную красоту: по ним видно, что несколько лет она жила в таком достатке, какого не знала ни до, ни после этого замужества. Платья, которые она носит, все до одного белоснежны, украшены кружевами и тонкой ручной вышивкой; на одном, всегда очень трогающем меня портрете она стоит, правой рукой отведя в сторону какой-то занавес, вполоборота к зрителю, с розой в левой руке. Снимок этот очень выразителен: с него на нас смотрит прелестное двадцатичетырехлетнее существо с самой грустной на свете улыбкой. Другая фотография, где матушка снята с солнечным зонтиком, без шляпки, хранит для нас тот ее облик, который, наверное, видел Бела Майтени в свадебном путешествии: в этом прекрасном лице, безупречном теле есть что-то застывшее, безжизненное, словно в восковой фигуре. Есть у Ленке Яблонцаи другой, похожий, еще девический снимок, где она стоит в переднике, в платье в горошек и причесана далеко не так затейливо, как на том, с зонтиком, но зато какая улыбка играет здесь у нее на губах, в ее глазах; эта фотография — сама смеющаяся, очарованная, ничем не замутненная юность. Сфотографирована она и с Ольгой; она сидит рядом с золовкой в такой позе, словно в любую минуту готова вскочить, убежать; на огромной, с мельничное колесо, шляпе ее — целый цветник, зонтик на сей раз не в полоску, а тоже белый, на ручке его покойно лежат ее руки. Взгляд ее на этой фотографии чуть-чуть напоминает взгляд девочки, танцующей в Сепешсомбате, у подножия холма: словно того подростка взяли на бал-маскарад и посадили рядом со зрелой дамой, надев на нее ради смеха шляпу замужней женщины; сколь комично, что она должна играть эту роль, столь же трагично, что ей не дано быть самой собой! Самая же абсурдная из ее фотографий та, где она изображена с моим братом на руках: брату всего два или три месяца, матушка и тут в белом платье, в перчатках, широкополая шляпа ее украшена эмалевыми бляшками. На карточке этой матушка словно некая анти-Мадонна, словно кто-то дал ей в руки чужое дитя и она с девственной тревогой, но без малейшей симпатии к младенцу старается его не уронить. Фотографии запечатлели много выражений ее фотогеничного лица, но ни на одной из них нет безоблачной улыбки девушки с улицы Кишмештер. Будучи женой Белы Майтени, Ленке с момента венчания до момента расторжения брака была глубоко несчастна, и недаром даже на лице ее сына нет и следа той спокойной, безмятежной радости, которая так свойственна детским снимкам второго ее ребенка, ее дочери; хотя та, одетая в подержанные, собранные по родственникам костюмчики, далеко не так ухожена, как старший брат, однако вся она лучится восторгом и счастьем, каждое изображение второго ребенка Ленке Яблонцаи словно кричит: как чудесна жизнь! От маленького же Белы, даже когда он улыбается робко, так и веет неуверенностью, какой-то боязливой скованностью, беспредметной печалью, словно из-за рисованного идиллического задника с лесом или с горами, из-за игрушек, поставленных для оживления фона, каким-то непонятным образом падает на него отсвет будущего, которое много лет спустя так страшно оборвет его жизнь.

Йожеф, незабвенный Йожеф, не уехал из города и даже не женился. Матушка ежедневно, одна или с Пирошкой и маленьким Белой, ходила гулять на главную улицу, как в былые времена, и награждала себя за остальную часть суток несколькими мгновениями, когда она могла обменяться с Йожефом двумя-тремя словами — всегда в присутствии каких-либо знакомых — или хотя бы просто увидеть его. Жизнь ее текла однообразно: почти каждый день она навещала бабушку, управлялась с немногими делами по дому, заглядывала в магазин к мужу, гуляла, принимала гостей к обеду, после обеда уходила к Бартокам или оставалась дома, заботясь о покое и тишине, если врачи предписывали мужу лежать. После полдника наступал черед светских обязанностей: день чаще всего завершался театром, или чаем у хороших знакомых, или ужином у Ольги, иногда в варьете или в «Золотом быке»; домой они никогда не возвращались одни, их обязательно сопровождали друзья, гости не расходились до рассвета, играли в карты, беседовали. «У меня была ужасная жизнь, — рассказывала матушка, и я лишь смотрела на нее в недоумении: то, что я слышала, звучало как угодно, только не ужасно. — Я хотела уйти сразу же, как только убедилась, что это за кошмар, супружеская жизнь, и поняла, что ошибалась, даже когда думала: ладно, если не я, так пускай хоть Бела будет счастлив. Я мечтала поступить на службу или просто уйти куда глаза глядят, попробовать писать, зарабатывать музыкой. Но даже попытаться что-то предпринять мне никак не удавалось: все что-нибудь да происходило».

Например, в 1911 году умер Юниор.

Смерть его не была красивой: скончался он, как и жил, нелепо, в страшных, унизительных мучениях. В том году Пирошка окончила школу воспитательниц детского сада в Надьвараде, при монастыре ордена иммакулаток; 14 июня она получает диплом и первым делом отправляется к отцу: Пирошка не забывает паллагские годы, она ненавидит Мелинду, ненавидит купецкую дочь и горячо любит своих родителей. (Она единственная поддерживает контакты с матерью, посылая весточки Лейденфростам: одна из живущих вне монастыря воспитанниц потихоньку носит на почту ее письма; Пирошка знает, что Эмма Гачари приезжала из Пешта навестить дочерей в монастырской школе. Встретиться с ними открыто она, конечно, не смеет, чтобы не навлечь на них гнев и ненависть Марии Риккль: она стоит с сыновьями перед воротами и провожает воспитанниц, вышедших на прогулку. Ирен к тому времени первый год учится в той же школе, дочери Эммы Гачари шагают, держась за руки, и изо всех сил стараются не показать, что женщина с двумя мальчиками, которая идет чуть поодаль, борясь со слезами, для них не просто незнакомая красивая дама.) Получив диплом, Пирошка поселяется у Ленке, она охотнее живет у сестры, чем у Марии Риккль. И даже отсюда, с Ботанической улицы, она, потихоньку от Ленке, ежедневно бегает к отцу, она близко сходится и с его сожительницей, и со своей незаконной сводной сестренкой, она проводит у них едва ли не все свое свободное время, и, когда Юниор умирает от уремии, она находится возле него, бегает с вестями к едва живой от горя Хильде, которую купецкая дочь прогнала от собравшегося в столь дальний путь сына. В то время как Ленке нервно расхаживает по комнате, желая лишь одного: чтобы все это кончилось поскорее, чтобы перестал наконец так жутко стонать и хрипеть этот совершенно чужой для нее человек, — Пирошка стоит на коленях перед постелью отца, припав к дергающейся его руке, целуя и гладя ее, Мелинда вытирает пот со лба больного, Мария Риккль, сгорбившись, сидит в кресле в ногах кровати и смотрит, как навсегда уходит от нее тот, кому дала она эту неудавшуюся жизнь. После смерти отца Пирошка похищает все свидетельства личной жизни Юниора, которые, она считает, касаются только его; Мария Риккль и Мелинда долго ищут его дневник, тетрадки со стихами, но так ничего и не находят: Пирошка надежно спрятала тайно унесенное ею духовное наследие отца.

На похоронах присутствуют дебреценские родственники, друзья, знакомые; народу собирается неожиданно много; в похоронной процессии принимают участие представители дебреценских газет, кружка Чоконаи: они провожают в последний путь поэта Кальмана Яблонцаи. Ветер развевает длинную черную ленту на шляпе Белушки Майтени; Пирошка одной рукой ведет племянника, другой опирается на Иренке, приехавшую из Надьварада по случаю похорон. Белушка плачет; он, правда, не понимает, что случилось, но видит, как плачут две его тетки, когда гроб с телом Юниора опускают в склеп, к Богохульнику и Сениору. «Я абсолютно ничего не чувствовала тогда, — рассказывала мне матушка, — для меня он был чужой, совершенно чужой, мне никакого дела не было ни до его смерти, ни до его похорон. Как, впрочем, и до мамы, которая не приехала на похороны». Неприятной сенсацией для Рикклей и Яблонцаи стало присутствие на кладбище десятого, незаконного ребенка Юниора: девочка, чуть постарше маленького Белы, стояла поодаль, возле своей матери, прячущей лицо под густой вуалью, и, видимо, не понимая, что здесь происходит, все время кричала: «Папочка, вставай!»; все, кто смотрел на нее, легко узнавали в испуганном, заплаканном детском личике черты Юниора. «Бабушка делала вид, будто ей все равно, — рассказывала тетя Пирошка. — Но этот день и для нее был нелегок, один раз мне показалось даже, что она теряет сознание. Мелинда плакала ужасно; ты знаешь, она всегда любила отца и помогала ему, как могла. Бела Майтени подошел к ней, поддержать, сказать что-то в утешение, и она уткнулась ему в плечо и заплакала еще горше. Матушка же твоя смотрела на небо, на венки и, конечно, на Йожефа: Йожеф тоже был там, он всегда появлялся, когда у нас что-то случалось. Белла Барток плакала, Ленке же — нет. День был прекрасный, теплый, стояла середина сентября, Иренке на следующий день отвезли назад, в школу, а я вскоре начала работать в детском саду».

Матушка не возражала, чтобы Пирошка заняла место, которое нашел ей этот милый, услужливый Элек Сабо, тот самый, с которым они познакомились в павильоне Добош. Обратиться к нему за помощью пришло в голову Ольге, и это была очень удачная мысль: Элек Сабо, ей-богу, один стоит всех друзей, бывающих у Ольги, да и у них с Белой тоже; правда, другом его, пожалуй, пока трудно назвать: этот маленький, тоненький, юркий мужчина всегда готов оказать любезность, с ним приятно быть в театре, на лесной прогулке, он с сочувствием выслушает и похоронит в себе любую тайну, он остроумен и забавен, с ним всегда весело — но никто еще не слышал, чтобы он рассказывал что-нибудь о себе, и никто не знает, что он думает, что скрывает за своей словоохотливостью.

Семейный клан Сабо был предметом разговоров и искреннего восхищения в доме купецкой дочери; Ленке Яблонцаи часто слышала о бесчисленных Сабо, ревностных последователях Жана Кальвина, которым в той же степени свойственны были строгие нравственные нормы и трудолюбие, как и тяга к искусствам и науке. Лайош Варади-Сабо, торговец-патриций, в оценке Марии Риккль был более знатен, чем какой-нибудь принц королевской крови, и по крайней мере столь же щедр: на средства Варади-Сабо и его свойственника Чанака создан был Мемориальный парк, благодаря которому песчаный пустырь между Большой церковью и Дебреценской коллегией стал настоящим райским садом; пожертвования его помогли в свое время построить театр и музыкальную школу, где училась Ленке Яблонцаи; ему же вместе с Чанаком после создания в городе паровой мельницы пришла в голову мысль основать реальное училище, что явилось еще более достойным похвалы начинанием, ведь, закрывая по вечерам лавку и возвращаясь домой, они охотнее всего занимались искусством: декламировали стихи, рисовали, устраивали домашние концерты. Младшая из дочерей Сабо, Мари, мать этого самого Элека, так любила музыку, что Лайош Варади-Сабо приобрел для нее лучший рояль Будапешта и прислал его в Кёрёштарчу, куда привез ее муж, Янош Адяи-Сабо, чтобы шестнадцатилетняя жена священника могла выражать в музыке свою тоску по родине, Хайдушагу. Элек Сабо в 1905 году был зачислен в штат администрации комитата Хайду в качестве временного служащего-практиканта без жалованья, а в год, когда родился Белушка Майтени, он — уже помощник секретаря, и никто не сомневается, что его ожидает большое будущее не только ввиду его исключительных способностей, но и потому, что в обоих комитатах у него видимо-невидимо родственников, к семье имеют отношение практически все, кто обладает хоть каким-то весом в местных кругах: и Дабаши-Халасы, и Деттреи-Сакалы, и Шимонфи, и Веспреми, и Касанитцки, и Порубски, и Овари, и Яко, — все они, словно сговорившись, выбирают себе невест среди Сабо; то же самое можно сказать и о Ташнади-Кардошах, через которых Элек Сабо попал в родство даже с будущим бургомистром, Магошем. Пирошка Яблонцаи действительно сразу получила место, едва лишь высказала такое пожелание; протекция Элека Сабо — верная удача: если он чего-то по-настоящему добивается, перед ним просто невозможно устоять, он очарует, привлечет на свою сторону любого: и мужчину, и женщину, хоть на вид далеко не богатырь. Он узкоплеч, на полголовы ниже Ленке, в черных его волосах серебрится проседь, хотя ему всего тридцать три года; сложением он напоминает гимназиста: строен, подвижен, слишком худ, его даже в солдаты не взяли. На званых вечерах он — душа общества, обаятельный собеседник, балагур, в восторге от него и хозяйка дома, так как он обожает детей — в сказочном, под стать «Тысяче и одной ночи», волшебном мире кёрёштарчайского прихода росло четырнадцать братьев и сестер Сабо, они разговаривали меж собой на собственном, придуманном языке и наслаждались обществом друг друга в атмосфере безоблачного счастья. Сияние Кёрёштарчи достигает ныне и Дебрецена, Элек Сабо — лучший друг маленького Белы Майтени, он учит его чудесным играм, принесенным с берегов Кёрёша; Белушка, увидев его в дверях, визжит от радости.

Пирошка устроена — теперь, пожалуй, и ей, Ленке, можно было бы снова вернуться в школу, учительницей; ей с маленьким Белой полагается содержание — она, вероятно, могла бы стать самостоятельной, впервые в жизни полностью, реально ни от кого не зависеть. Что ж, пора развестись с Белой? По всей видимости, и Йожеф все еще не смирился окончательно с утратой, Йожеф ведь до сих пор не женат — может быть, он ждет решающего шага от нее? Ленке Яблонцаи, встав на колени рядом с сыном, смотрит на него: это детское личико — ее, только ее, это лицо Яблонцаи, а не Белы Майтени, мальчик тих, ласков, всегда будто чуть-чуть испуган, к нему и чужие тянутся, вон Элек Сабо — как он его полюбил; может быть, полюбит его и тот, другой. Матушка снова в мечтах; Белла не раз ее просит: не надо этого делать, брак — священен, его нельзя разрушать; матушка трясет головой и поминает венгерские законы, встревоженная Белла — церковь. Ленке Яблонцаи почти каждую неделю заходит к Штилльмунгус, о своих планах она не говорит, разговор идет в основном о прошлом, а если все-таки касается настоящего, то, в полном соответствии с истиной, в адрес Белы Майтени звучат только самые лучшие слова. Но монахиня видит бывшую свою воспитанницу насквозь: она ведь еще помнит ее беззаботно-счастливой, да и розовые тона, в которых Ленке изображает свой семейный очаг, выглядели бы в глазах начальницы куда более достоверными, если бы эта великолепно одетая молодая женщина, по туалетам которой можно безошибочно определить, что носят нынче состоятельные люди в Вене и Париже, рассказывала бы не в столь правильно сконструированных предложениях, как она довольна своей жизнью и как добры к ней родные ее мужа. Вот Белла, которая по-прежнему одевается строго и просто: юбка, блузка и никаких излишеств, — та забывает все свое красноречив и лишь лепечет, заикается и не может удержать счастливых слез, когда речь заходит о ее женихе. Белла любит Антала Тичи, и он отвечает ей взаимностью; когда Белла говорит о свадьбе, намеченной на сентябрь будущего года, лицо ее загорается — еще бы: вместе с мужем, недавно овдовевшим, она сразу получит и ребенка, ей не надо даже ждать божьей милости; и подумать только: ее будущий сын — тоже Белушка, как сын Ленке, и примерно того же возраста, что и маленький Майтени. Матушка снова, как столько раз в своей жизни, остается одна со своими проблемами; а спустя некоторое время ей уже совесть не позволяет обрушить на беззаветно счастливую Беллу свои несчастья. Мать Беллы — ревностная католичка, она такая же противница развода, как Штилльмунгус; с купецкой дочерью Ленке никогда не была в столь доверительных отношениях, чтобы излить ей свое горе, объяснить, как она заблуждалась, считая симпатию и доброжелательство достаточно прочной основой для совместной жизни; Пирошка только-только вышла из детского возраста; Мелинду нельзя брать в расчет, Ольга, умная и милая Ольга, сделает все, чтобы Ленке не оставила ее обожаемого братца, Йозефа Хейнрих с полным правом будет упрекать ее в неблагодарности; а Йожеф — он, как всегда, молчит. Ленке Яблонцаи ходит по улицам Дебрецена, люди оборачиваются ей вслед, поражаясь ее красоте, люди и понятия не имеют, как ей плохо, как ее тянет убежать куда-нибудь, куда глаза глядят, как угнетают ее заботы.

На свадьбу у Беллы, конечно, опять собирается вся родня, все знакомые; стоя вместе с другими в часовне монастырской школы, матушка пытается молиться, но мысли ее разбегаются, Йожеф, конечно, тоже тут, невдалеке, и Ленке Яблонцаи делает над собой усилие, чтобы не замечать его. Она снова видит Беллу такой, какой увидела когда-то, в первый раз: рядом с ней — бородатый мужчина, две дамы, постарше и помоложе, красивая молодая девушка и мальчик; когда обряд закончен, все они на мгновение обступают ее, она исчезает в их объятиях; затем семья отходит в сторону, Белла Барток снова стоит рядом с Анталом Тичи и бросает на своего Пола Уошера, действительно найденного-таки ею, целомудренный и счастливый взгляд. Перед лицом такого огромного, всепоглощающего счастья Бела Майтени опускает глаза, опускает глаза и его жена; Штилльмунгус же выходит из часовни, сделав вид, что не заметила приветствия Йожефа.

1912 год Ленке Яблонцаи тратит на то, чтобы ослабить те немногие нити, которые еще связывают ее с Белой Майтени; оказывается, это легче, чем она предполагала: состояние здоровья мужа все более неустойчиво, его часто, особенно по ночам, терзают приступы кашля и удушья; Майтени еще любит жену, но то явное отвращение, которое, словно морозный воздух, исходит от нее, когда они лежат рядом, все более остужает его желание. Ленке Яблонцаи уже приняла решение: она готовится прямо сказать мужу, что их брак оказался неудачным, они могут остаться добрыми друзьями, но пусть он даст ей с Белушкой свободу, пусть она получит наконец то, о чем давно мечтает: полную независимость, возможность заниматься делом, к которому испытывает склонность, писать романы, новеллы, играть на рояле, учить детей — стоять, наконец, на собственных ногах. Она лишь ждет подходящего момента, чтобы все это ему высказать, но каждый раз возникает какое-нибудь препятствие: наступают тяжелые, мрачные времена, у мужа, по всей видимости, какие-то неприятности, и, пока они не кончатся, не взваливать же ему на плечи новые заботы.

Первого мая 1913 года семьи Марии Риккль и Майтени выезжают в Большой лес; там же и молодые, Белла Барток и Антал Тичи, и Ольга с мужем, и Мелинда; пикник решено провести в почти совсем опустевшем Паллаге, откуда давным-давно исчезла золотистая вуаль Эммы Гачари; нет уже и веселых огромных собак — как нет и собаки Боби, которая так часто взбивала хвостом пыль на улице Св. Анны: Боби погибла под колесами крестьянской телеги. Из магазина Майтени привозят огромное количество закусок, семья Бартоков тоже прибывает на пикник, и с ними, конечно, Элек Сабо; Элек Сабо теперь бывает везде, где собираются друзья и знакомые Ленке Яблонцаи. Купецкая дочь, которую не так-то просто привести в хорошее настроение, весело хохочет, глядя на Элека Сабо; никто из тех, кто смотрит сейчас на него, в жизни бы не догадался, как страстно, с каким безнадежным благоговением влюблен он в жену Белы Майтени; со стороны может показаться, что он ухаживает скорее за старухой, Марией Риккль. Йозефа Хейнрих в своем дневнике отмечает это первое мая как один из самых чудесных дней своей жизни; пасынок Беллы и маленький Майтени играют друг с другом, Пирошка обходит поместье, заглядывает в окна, словно пытается отыскать там собственное детство. Компания не собирается возвращаться, после обеда все играют в карты, а Элек Сабо занимается с детьми: он один ничего не смыслит в картах. К вечеру вдруг появляется Йожеф, Ленке Яблонцаи едва удостаивает его взглядом — тем внимательнее смотрит на него Элек Сабо, словно заранее готовясь к той борьбе, которую он будет вести с самой памятью о нем. Йожеф присоединяется к игрокам, в город компания возвращается поздно вечером, на одном колене у Элека Сабо дремлет Белушка Майтени, на другом — Белушка Тичи. А к 13 мая 1913 года от планов Ленке Яблонцаи остается одно воспоминание: торговое дело братьев Майтени вылетает в трубу, — и Йозефа Хейнрих записывает в своем дневнике: «…Положение ужасно, все кончено, дети мои разорены, теперь они нищие. Для меня в жизни остались лишь горе и тоска». Майтени, богатому торговцу, Ленке могла высказать предложение о разводе; Майтени, потерявшему все, говорить подобные вещи не поворачивается язык. И Ленке Яблонцаи стоит в окне дома по Ботанической улице, смотрит в бескрайнее альфёльдское небо; во двор падают блики со звезд на куполах Большой церкви. Ей двадцать восемь лет, по одну руку у нее — разорившийся муж, по другую — четырехлетний ребенок. Они связывают ее крепче, чем кандалы.

Магазин братьев Майтени обанкротился без особого шума. Йозефа Хейнрих до последнего филлера выплатила долги своих сыновей, лишившись на старости лет всякой материальной опоры; на помощь внезапно оставшимся без хлеба братьям поднялась вся семья, близкие и дальние родственники. Енё снова устроился по торговой части, Беле же нашли место в страховой конторе; в улаживании денежных затруднений принял участие и Иштван Тот, муж Ольги Майтени, и дом на улице Кишмештер. Мария Риккль последними словами бранила внучку за то, что та выпустила из рук вожжи и доверила судьбу своей семьи «жеребцу»; не спохватилась, даже когда уже ясно было, что корабль вот-вот пойдет ко дну: она должна была при первых же тревожных признаках отстранить Белу вместе с его приятелями-нахлебниками и сама встать за прилавок, как стояли за прилавком и прабабка ее, и прапрабабка, — неужто в ней нет ни капли их крови? Но помочь Ленке она все-таки помогла, хотя сама при этом почти исчерпала свои сбережения; о том, что на исходе и ее жизненные ресурсы, купецкая дочь пока не знала. Илона и Маргит устраивают матери ужасную сцену, намекают на старческое слабоумие, которое-де побудило мать выложить Ленке чуть не все свои деньги, она и так выдала ее замуж как принцессу, а теперь сама вот-вот пойдет по миру. Но больше всех для семьи Майтени сделала Мелинда.