Чтение онлайн

Действительно, в 1904 году матушка не может избавиться не только от назойливых визитов Ходаси: Майтени тоже становится все более настойчивым. Сын Эмиля Майтени и Йозефы Хейнрих в глазах купецкой дочери не был нежеланным ухажером: в его только что открывшейся лавке манили покупателя отборные колониальные товары, изысканные лакомства; Мария Риккль смотрела с симпатией на белокурого юношу еще и потому, что тот после торговой академии выбрал честное ремесло торговца. И у Ходаси, и у Белы Майтени было свободного времени гораздо больше, чем у Йожефа, которого в отцовском банке контролировали довольно строго, — и оба постоянно вертелись возле матушки; натиск Майтени, упрашивающего ее поговорить с ним по одному весьма серьезному делу, Ленке Яблонцаи отражала вежливо, но твердо; однако помешать Ходаси попросить ее руки ей так и не удалось: тот появился на улице Кишмештер и сообщил, что относительно барышни Ленке у него самые серьезные намерения. Купецкая дочь, видимо, в самом деле любила внучку больше всех своих дочерей: она попросила время для размышления, сама же постаралась, чтобы в обществе как можно скорее разошлись слухи о сватовстве столь богатого и приятного человека, — слухи эти, кстати, никого особенно не удивили. Матушка испытывала к Ходаси глубочайшую неприязнь; она рассказывала мне, что испытывала бы ее, даже если бы не была влюблена в другого; она боялась его и находила отталкивающим его очень белое лицо и очень красные губы, меж которыми блестели необычно большие, правильные зубы; Ходаси напоминал ей мистера Каркера из «Домби и сына». Чувство такта не позволяло ей сообщить Йожефу о предложении Ходаси; матушка молчала, но надеялась, что весть так или иначе дойдет до него и заставит его предпринять решительные шаги. После званого ужина 15 марта они встречаются реже; если бы матушка и Белла не были столь наивны, они бы, конечно, заметили то, что ясно видели Бартоки и видела родня Ансельма: Йожеф не только не идет на сближение, но, напротив, отступает. Матушка в эти дни готовится к концерту, у нее не так много времени остается на «Двух воробушков» и «Герцога Боба», не очень двигается и принесенное из школы рукоделье: все силы забирают упражнения. Необычно большая занятость и постепенное отступление Йожефа совпали по времени, поэтому матушка и не подозревала ничего, приближаясь к самому критическому моменту своей молодости, и потому смогла сыграть на концерте парафраз на тему из «Риголетто» так блестяще, что получила медаль. (Она всю жизнь хранила эту медаль с фигурой Полигимнии, держащей венок над ребенком-скрипачом; под датой, на маленьком прямоугольничке, в обрамлении из лавровых ветвей, выгравировано имя: Ленке Яблонцаи.) Белла описывает в дневнике платье матушки и сам концерт, купецкая дочь в тот день нарядила внучку в бледно-розовое платье: «Вздох восторга пронесся по залу, когда она вышла из-за кулис, — столь она была восхитительна». На концерте опять-таки присутствуют все, кто играл хоть какую-нибудь роль в жизни матушки в то время или позже: не только Йожеф с родителями, сестрой и зятем, но и семья Майтени, Бартоков, Ансельма, там сидят и Чанаки, и Сабо; Элек Сабо, который так любил музыку, что не упускал ни одной возможности послушать ее, сидит в первом ряду, рядом с Эмилем Вильхельмсом и его супругой; на концерт прибыл даже сам Нандор Волафка; в задних рядах, стараясь не попадаться никому на глаза, притаился Юниор, глядя на свою прелестную дочь за роялем; в антракте он ушел, так и не осмелившись подойти к ней, вслед ему оглянулись две младшие дочери и Мелинда; купецкая дочь же, которой Мелинда, конечно, сообщила шепотом, кто сидит позади, не повернула голову. Над залом летела бурная, требующая необычайно высокой техники музыка Листа, матушка вложила в пьесу все свои желания и надежды и, пока пальцы ее, мелькая над клавишами, стремились выразить скрытое в музыке послание, думала о том, что сейчас родители Йожефа могут видеть, на что она способна, могут убедиться, что она не безобразна и, может быть, даже сумеет прославить их, если они примут ее в семью. Так раскованно, так смело она еще никогда не играла; двойное послание Ленке Яблонцаи парило, взмывало к потолку — чтобы потонуть наконец в восторженных криках и в буре аплодисментов. За кулисами ее ждали корзины цветов: от Ходаси и от Майтени с одинаковыми красными розами; матушка, выйдя на вызовы, взяла с собой лишь букетик фиалок Йожефа. Родители Йожефа выразили восхищение ее мастерством, Нинон обняла ее, поздравляя. Триумфальный вечер завершился на улице Кишмештер; Йожеф был серьезен, как человек, приготовившийся сделать важный шаг. «Я уверена, что с этим успехом жизнь Ленке подошла к решающему повороту», — записала Белла в дневнике. Она не ошиблась.

22 июля, в день ангела матушки и купецкой дочери, всегда отмечаемый ими вместе, Йожеф действительно сказал свое слово: он сообщил матушке, что не может жениться на ней. События этого дня я смогла восстановить довольно полно благодаря новелле, написанной матушкой в молодости; в новелле можно узнать всех: и ее самое, и Йожефа, и купецкую дочь, и даже мать Беллы: кто, как не Берта Томаноци, мог еще посоветовать ей попытаться прожить с помощью диплома и не выходить за Ходаси, если ни тело ее, ни душа не желают его. Мать Беллы всем сердцем любила матушку, но она понимала и купецкую дочь: на улице Кишмештер росли Пирошка и Иренке, там жила потерявшая всякую надежду на замужество Мелинда, и Мария Риккль, как ни любила она Ленке, не могла сделать из своего дома приют для старых дев. Крестная мать в новелле, конечно, лишь своей трезвостью и добросердечием напоминает Берту Томаноци: мать Беллы не могла предложить любимой подруге дочери денежную помощь, она могла помочь ей лишь умным советом и тактичной заботой. Матушка была весьма удивлена, когда несколько десятилетий спустя, роясь в ее бумагах, я нашла эту новеллу, написанную сразу после разрыва с Йожефом, и стала поздравлять ее с тем, как точно уловила она своим раненым сердцем одну из главных задач столетия, ожидающую своего решения, — полную эмансипацию женщины — и как ясно увидела единственный возможный путь спасения из паутины сердечных мук: за ее строками словно слышатся крики суфражисток, бегущих по улице и с зонтиками в руках нападающих на полицейских. «Я тогда и понятия не имела, кто такие суфражистки, — сказала она смущенно. — Я хотела писать только про Йожефа».

Ленке Яблонцаи

Выбор Элли

Элли, смертельно бледная, взбежала по лестнице. Она бросила на вешалку шляпку и с силой сдавила руками глаза, чтобы скрыть, не пускать закипающие слезы. Губы ее дрожали.

— И даже плакать нельзя! — шептала она. — Надо идти к гостям, развлекать их. Господи, господи…

Она наскоро пригладила волосы перед зеркалом, повязала кружевной передничек и открыла дверь в столовую. Голова у нее кружилась, но, сделав над собой усилие, она весело приветствовала гостей, пришедших поздравить ее с днем ангела.

На столе уже стоял ликер, блюда с печеньем, гости вовсю чокались за здоровье опоздавшей виновницы торжества. Мать громко зашептала ей: «Где ты была так долго? Нельзя ли быть поточнее, когда у тебя гости? И не строй гримасы, лучше поблагодари Ловаси за цветы».

Элли кивнула, ничего не ответив. Ее сияющие серые глаза, обычно веселые, были сейчас так непривычно тревожны, что барышни и молодые люди смотрели на нее с удивлением. Что случилось с этой гордой и спокойной девушкой? Никогда еще не видели они ее столь взволнованной.

— Где ты была, Элли? Смотри, сколько подарков! — кричали ей со всех сторон. Друзья, знакомые спешили вручить ей букеты, весело чокались с бледной именинницей. Лишь Ловаси не двигался, глядя на девушку с фанатическим восторгом влюбленного. Элли быстро поставила цветы в вазу и, заметив нетерпеливый взгляд матери, подала Ловаси свою маленькую холодную руку, благодаря его за цветы, и тут же отошла к остальным. Слезы ее высохли, и она, еле сдерживая нервную дрожь, включилась в общий разговор.

Ловаси остался на попечении матери; Элли демонстративно не обращала на него внимания, хотя во всей компании это был единственный мужчина, который мог и хотел на ней жениться; остальные пришли сюда лишь веселиться.

— И к тому же хорош собой, — убеждала себя госпожа Рети. — Правда, есть в нем что-то жутковатое, но к этому можно привыкнуть.

Действительно, Ловаси был и элегантен, и изыскан, но в то же время чем-то отталкивал. Может быть, желтоватой бледностью лица. Или беспокойным взглядом. Но неважно: он состоятелен, у него хорошая служба; современная девушка должна быть разумной. А уж тем более современная мать! Ей приходится вести борьбу на два фронта: и против мужчин, и против собственной дочери. И чего еще ждет эта бедная девушка?

Уж не любви ли?

Госпожа Рети насмешливо улыбнулась. Любовь ведь улетит, а цепи останутся. Гремучие, неснимаемые цепи: денежные заботы, ссоры, ненависть, желание развестись. Любовь — это игрушка для богатых.

Много столь же мудрых мыслей пронеслось у нее в голове, пока она развлекала Ловаси, который отвечал ей довольно нетерпеливо, поглядывая на Элли с выражением оскорбленного самолюбия. Наконец он откланялся и ушел. Вскоре потянулись к выходу и остальные. Элли с облегчением вздохнула!

— Знаете, мама, я не буду обедать. Голова у меня болит.

— Ах, не ломайся, пожалуйста. Пройдет голова от горячего бульона. А потом, ты же знаешь, я не люблю сидеть за столом в одиночестве.

Элли ничего не ответила, зная, что спорить напрасно. Съев несколько ложек бульона, она молча сидела до конца обеда. Потом ушла в свою комнату, закрыла дверь на ключ и бросилась на диван. Плакать! Теперь можно.

Часы на стене много раз принимались бить. Начинало темнеть. Ветер хлопал створкой окна, но Элли ничего не слышала. Она уже не плакала, глядя широко раскрытыми глазами в пустоту. Вдруг в дверь постучали, прозвучал ласковый голос:

— Эллике, ты спишь? Это я, твоя крестная.

Девушка, все еще бледная, встала, открыла дверь.

— Что вам, крестная? — спросила она почти враждебно.

— Поздравить тебя пришла, — женщина замолчала, увидев несчастное, усталое лицо Элли. — Что случилось, дочка?

— Ничего, крестная. Голова болит.

— Эллике, почему ты мне не доверяешь? До сих пор у тебя не было от меня секретов. Ты уже не любишь свою старую подружку?

Элли молчала, пытаясь быть твердой, но не выдержала: из груди ее вырвались отчаянные рыдания. Госпожа Ярош обняла ее, прижала к себе, гладя упавшие на лоб светлые локоны; и ласка словно бы чуть-чуть смягчила непомерную боль, разрывавшую измученное сердце Элли.

— Ты так добра ко мне, крестная!

— Я же люблю тебя, дочка, и понимаю твое горе. Ты ведь не будешь дальше таиться от меня, верно? Коли грусть пришла, все окна и двери надо открыть, чтобы она улетела, а не запирать ее в сердце, чтобы она тебя мучила вечно. Расскажи мне, что с тобой стряслось, у меня больше опыта: может, я и смогу тебе что-нибудь посоветовать.

— Ах, к чему мне советы! Разве что ты мне посоветуешь, как умереть…

— Тебе — умереть! Что за грех у тебя на душе?

— Да! Да! Страшный грех: я позволила, чтобы мое сердце бросили и растоптали. Позволила надсмехаться над собой! Тот, кого я любила больше жизни, оттолкнул меня без жалости, без сочувствия. Господи!.. — И она снова заплакала, дрожа, словно от холода.

— Успокойся, дитя мое, и постарайся облегчить свое сердце. Поведай мне все, и тебе станет не так больно. Если б ты знала, как тяжело мне видеть твои слезы! О ком пойдет речь, я и так догадываюсь.

— Хорошо, я расскажу тебе все — но только одной тебе. Но не говори мне потом, что это — обычная история. Я знаю: я не первая, кого предали, но для меня это не утешение.

Госпожа Ярош не сказала ни слова, лишь мягко поцеловала свою разгоряченную, взволнованную крестную дочь.

— Ты лучше всех знаешь, что я совсем не кокетка. У меня иной характер, и, сколько себя помню, я всегда любила только Гезу. Я не думала о замужестве: просто любила, и все. И ему тоже никто не был нужен, кроме меня. Мы не говорили о будущем, мы жили друг для друга. По крайней мере я так считала. Каждый день мы были с ним, я готова была целовать все, к чему прикасалась его рука. Но мама, трезвая мама однажды начала говорить со мной серьезно и сказала, что слышала, будто семья Гезы недовольна этим его постоянством. И что тогда в этом нет никакого смысла, ибо если родители Гезы нам не помогут, то на его жалованье мы все равно не сможем жить. Геза женится на богатой, а для меня есть Ловаси. Мне будет с ним хорошо, и я забуду свои мечты.