Чтение онлайн

Незадолго до этих событий Мелинда получила небольшое наследство, один из родственников оставил ей немного земли и приличный виноградник с домом: землю — недалеко от Дебрецена, виноградники — в комитате Бихар. Узнав о банкротстве, она предложила племяннице воспользоваться ее домом: все равно он стоит пустой на горе, среди виноградников, и взрослым, и детям только на пользу будет тишина, хороший воздух; да и быть подальше от городских языков — это одно чего стоит. Знакомые, правда, ни словом не намекали на случившееся, даже держались с Майтени еще любезнее, но как раз это вынести было труднее, чем если бы встречные и поперечные говорили: «Ах, какая, право, жалость, что вы разорились!» Матушка ухватилась за предложение Мелинды; с момента банкротства она едва осмеливалась выходить на улицу, особенно боясь встречи с Йожефом, его реакции, боясь, что увидит насмешку на его лице — она даже в это время смотрела на все глазами Йожефа; ее ужасала осознанная теперь трагическая закономерность ее жизни: видимо, ей никогда не дано быть обеспеченной, ни от кого не зависящей, свободной. Из-за материальных лишений бросили ее родители, бедность стала причиной того, что она не могла принадлежать человеку, которого любила, — и вот теперь, когда, казалось, судьба готова была улыбнуться ей и — пусть взамен подлинной радости и любви — посулила хотя бы обеспеченное существование, счастье снова повернулось к ней спиной, и ей нечем будет даже ответить на презрительную улыбку Йожефа: мол, вот тебе и богатенькая жена бакалейщика, который до сих пор хоть состоянием обладал, кроме впалой груди и бацилл, а нынче осталась у него за душой только чахотка, и этого разорившегося торговца даже и не бросишь: некрасиво! Матушка упаковывает вещи, Пирошка возвращается жить на улицу Кишмештер; Ленке Яблонцаи с обоими Белами и Мелиндой уезжает на бихарский виноградник.

Выкрашенный в желтый цвет дом в стиле бидермейер состоит из двух комнат, меж ними находится выложенная кирпичом кухня, с очагом в углу. Одну комнату занимают супруги, во второй спят маленький Бела и Мелинда. Стоит май, теплый, полный ароматов; Ленке Яблонцаи набрасывает на веранде новеллу, когда до нее доносится разговор Белы Майтени и Мелинды. После краха торгового дела Майтени совсем пал духом; кашляя, задыхаясь, он твердит, что теперь он нищий и ничего не может дать семье, кроме черствого хлеба, так что Ленке ни к чему теперь считать своей обязанностью выносить его близость, и вообще ни к чему скрывать, что она не только не любит его, но просто-таки испытывает к нему острое отвращение. Матушка, глубоко возмущенная, вмешивается в разговор и сообщает Беле, что она по собственной воле стала его женой и останется ею, как бы он ни был болен, несчастен и нищ, их отношения носят не коммерческий характер. Со своим телом она ничего не может поделать, это ее беда, ее непоправимое несчастье, но это не должно мешать Беле пользоваться тем правом, которое дает ему закон. И вообще не нужно кричать, тем более плакать; какой смысл устраивать сцены: у нее есть диплом, она давно уже думает над тем, чтобы снова пойти в школу, она может и музыку преподавать — словом, если нужно, она счастлива будет разделить с ним его заботы. Охотнее всего она бы целиком взяла на себя обеспечение семьи, и надо бы ей давно было так и сделать. Майтени, вместо того чтобы поблагодарить матушку за готовность помочь ему, повернулся и молча выбежал из комнаты. Муж Ленке Яблонцаи к этому времени окончательно уверился в том, что все, чего бы он ни касался, рассыпается у него в руках, и не хватало еще, чтобы жена, которая в первый же день их свадебного путешествия снимала багаж, оказавшийся не под силу ему, ее мужу, — не хватало еще, чтобы Ленке теперь доказала, что уж она-то наверняка нашла бы выход из тупика. Так нет же, он не нуждается в том, чтобы она из чувства долга терпела его объятия, есть и кроме нее женщины на свете, пусть и не каждая из них — Ленке Яблонцаи.

В новом их жилище, на горе, среди виноградников, пока Бела Майтени в живительной атмосфере тишины и чистейшего воздуха быстро набирает силы в борьбе с болезнью, а Мелинда, гениальная повариха, изобретает такие волшебные блюда, что оба Белы, большой и маленький, встречают их восторженными аплодисментами, матушка становится свидетельницей еще одного чуда. Мелинда, врачевательница попавших под колеса собак и больных бездомных кошек, верная сиделка и защитница Сениора, преданный оруженосец Юниора, снабжающая его деньгами, не боящаяся ради брата материнских пощечин, — Мелинда нашла те магические слова, которые встретили отклик в униженной душе и в больном теле Белы Майтени. Летом 1913 года муж Ленке Яблонцаи не только получал диетическое питание и фрукты, солнечный свет и сухой чистый воздух, его не только успешно отвлекали от тяжелых дум старания остроумной, много знающей, заботливой женщины, которая даже подобрала ему приятелей из числа живущих в округе помещиков, — эта женщина еще и убедила его, что случившееся с ним — не такая уж непоправимая катастрофа, против злой силы обстоятельств не устоять и богатырю, пусть только оглянется вокруг: ведь мир полон несчастных, потерпевших поражение людей. В то лето Мелинда сфотографировалась; снимок показывает нам старую деву, неумолимо приближающуюся к сорока годам; из неумело сколотых в узел волос ее даже перед фотоаппаратом торчат шпильки. Руки ее жилисты, платье плохо скроено, она похожа на свою мать — невозможно вообразить, что женщина эта может стать предметом пылкой любви, что она и сама может испытать необузданную страсть; и тем не менее летом 1913 года Бела Майтени, у которого и денег уже нет, который несет в душе гнетущее сознание, что он приблизил кончину своей матери, тяжело заболевшей после банкротства сыновей и не сумевшей уже встать на ноги, который в это время переживает самый кризисный момент своей жизни, муж женщины, со стороны которой в течение всей их супружеской жизни он ощущал только вежливое доброжелательство и пассивное терпение, но ни в коем случае не любовь, — Бела Майтени самым недвусмысленным образом влюбляется в младшую сестру Юниора. Разница в возрасте между ними ровно десять лет: Бела Майтени появился на свет в 1882 году, Гизелла Яблонцаи — в 1872-м. Матушка сразу заметила зарождающуюся идиллию, которая быстро развивалась в серьезную страсть, и, как могла, помогала влюбленным: она совершала с маленьким Белой дальние прогулки, оберегала его от ситуаций, в которых наблюдательный ребенок мог бы заметить нечто такое, что ему не полагалось видеть и знать. С какой радостью она заявила бы своей тетке и мужу, что благословляет их союз, но сделать этого она не могла по нескольким причинам. Ленке Яблонцаи не могла начать бракоразводный процесс против разорившегося Белы Майтени — не могла бы сделать этого даже в том случае, если бы муж ее не столь тщательно скрывал свои отношения с Мелиндой; она не могла спровоцировать скандал и не могла допустить, чтобы в Дебрецене стали сплетничать хотя бы об одном из влюбленных. Если Мария Риккль узнает, что это старое помело, Мелинда, отбила мужа у собственной племянницы, если ей придется пережить историю почище, чем вся эпопея Юниора, Эммы Гачари и Хильды, старуха совсем сломается и не захочет даже выходить из дому; матушка просто не имела права так отягощать жизнь бабушки, которую она действительно любила и для которой была единственной отрадой. Если Бела найдет свое счастье с Мелиндой, а Мелинда с Белой и оба будут при этом достаточно тактичны, то, решила матушка, она будет молчать из жалости к ним обоим.

Мне тоже довелось быть в том доме на горе, среди виноградников, причем в самых невероятных, неправдоподобных обстоятельствах; шла вторая мировая война, и, когда мы по ночам прокрадывались в соседний графский заказник посмотреть на ланей, за шорохом скользящих мимо изящных животных появлялся и нарастал гул американских тяжелых бомбардировщиков, в небе светила не только романтическая луна, но и «сталинские свечи», [163] а внизу, по всему горизонту растекалось зарево горящих городов. Я видела, как Мелинда навсегда прощается с этими краями, я была молода, жестока и никого еще не любила по-настоящему. Мне хотелось ударить ее — так она меня разозлила, плача и упрямясь, не желая уходить в горы, хотя фронт был уже в нескольких километрах от нас. Я не способна была тогда постичь, что здесь, рядом, невидимый мне, сидит на траве, среди цветов, шагает по меже, пробует прошлогоднее вино в погребах, напевает, смеется, покашливает белокурый тихий человек, я не способна была чувствовать, что Мелинда прощается с любовью, со счастьем, с самой жизнью, с давним счастливым летом, со своим давно умершим мужем; она единственная среди нас знала твердо: никогда больше не дано ей будет вернуться сюда.

Летом 1913 года много страниц было исписано в дневнике Ленке Яблонцаи. Белле, которая в это время переживает счастливейшую пору своей жизни — она ждет ребенка, — Ленке в своих письмах ни словом не упоминает о том, что происходит у нее на глазах. И не потому, что опасается, вдруг Белла не сохранит это в тайне: еще в школе они дали друг другу клятву не доверять бумаге, которая так легко может попасть в чужие руки, действительно важных вещей. О том, что в это время матушка особенно часто вспоминала про свой дневник, я сужу по тому, что, когда она приводила в порядок свой любимый деревянный ящичек, из виньеток на тетрадках три носили даты: 1913. Поскольку дом на горе и хозяйство полностью были в руках Мелинды, которая старалась быть образцовой поварихой, заботливой хозяйкой, интересной собеседницей, сиделкой, добрым приятелем и любовницей в одном лице, то у матушки было время писать новеллы, делать наброски к роману, вести дневник и подолгу гулять с маленьким Белой по деревне или по горе. Если бы Белла знала тайну, о которой умалчивают письма подруги, она бы ужаснулась, ужаснулась хотя бы потому, что Ленке Яблонцаи редко выглядела столь же уравновешенной и счастливой, как в это лето. Йожеф, незабвенный Йожеф, все еще свободен, ее брак с Белой Майтени, по существу, уже недействителен, и хотя о быстром освобождении — из-за Марии Риккль — она не мечтает, однако хорошо уже то, что решилась одна из самых тяжких ее проблем. До смерти бабушки она вынуждена жить вместе с Белой Майтени, но больше ей не придется сожительствовать с ним; это огромная разница. Никогда еще, вероятно, обманутая жена не была так благодарна соблазнительнице, как матушка: она в жизни еще не была так ласкова и предупредительна с Гизеллой.

Осенью 1913 года супруги собирают виноград, Элек Сабо часто шлет им вести об оставшихся дома родных. Иренке тоже получила диплом воспитательницы в школе иммакулаток и вернулась на улицу Кишмештер, где ее уже ждут, так как Пирошка получила служебную квартиру рядом с одной домашней учительницей и, счастливая, начала самостоятельную жизнь в том детском саду, который в памяти второго ребенка Ленке Яблонцаи навеки останется как царство веселья и игрушек, — в детском саду, где висели портреты Юниора и Эммы Гачари, а в одном из ящиков ждало своего часа литературное наследие Кальмана Яблонцаи. Отец мой сам фотографирует, сам проявляет снимки со сценами из дебреценской жизни, с лесными пейзажами — и присылает их в дом на горе, сопровождая успокоительными строками: не тревожьтесь, девочки и бабушка чувствуют себя хорошо. В винограднике Гизеллы, наверно, чудесно? Оба Белы чувствуют себя словно заново родившимися и в город возвращаются неохотно, лишь когда переезд уже нельзя более откладывать: старшему Беле предстоит занять свое место в конторе страхового общества. Вернувшись в город, матушка первым делом спешит на улицу Кишмештер, где ее встречает унылая Иренке: воспитательные методы купецкой дочери строже, чем у иммакулаток, к тому же Мария Риккль все время болеет, а поскольку нет Мелинды, то уход за бабушкой свалился на ту же Иренке. Действительно, купецкая дочь встречает родственников не в лучшей форме; с наступлением осенней слякоти она заметно ослабела, приступы удушливого кашля — у нее быстро развивается астма — отдаются по всему дому, наводя на домашних тоску; у Ленке сердце сжимается от жалости, пока она в бессильном сострадании держит слабую бабушкину руку, дожидаясь конца приступа; она чувствует, что ни за что не стала бы огорчать Марию Риккль, не стала бы ничего менять в своей жизни, даже если бы Мелинда и Майтени не заботились о видимости и публично выставили бы ее на посмешище. Откуда было ей знать, что когда-нибудь и она будет задыхаться в таком же ужасном, судорожном кашле — и это будет совсем не игра в удушье, как в детстве, в купальне «Маргит», — что ей самой придется пережить такие же страшные годы и руку ее будут сжимать с таким же чувством бессильной любви и отчаяния, пока тщедушное ее, высохшее тело будет сотрясаться в неудержимом, мучительном кашле.

Матушку в Дебрецене встречают и другие новости; дневник Агоштона Бартока фиксирует следующие события: «Вечером 20 сентября 1913 года сын наш Ференц венчался в кристинаварошской церкви, в Будапеште, с Марианной Терфи; в это время зять мой, Антал, с 16 сентября лежал в тифу до конца октября. 9 октября Белла родила дочь Марианну, на старой нашей квартире, где она изолирована была от больного мужа. Теперь, слава богу, все в; порядке, и 2 декабря, когда Фери с женой впервые посетили нас, маленькую Марианну окрестил настоятель Гро». До самых крестин Марианны Тичи подруги ни разу не встретились: Белла находится на карантине вместе с мужем, она сама ухаживает за ним, с новорожденной девочкой занимается мать Беллы. Так что крестины не только радостный праздник, но и первая возможность встретиться, обнять друг друга. Правда, дом Бартоков полон гостей, и Ленке Яблонцаи даже при желании не могла бы посекретничать с подругой, но у нее и желания нет своими бедами омрачать сияющую, радостную Беллу, смущать гармонию семьи, где все идет как полагается, где люди искренне рады младенцу, рожденному в браке, столь не похожем на ее отношения с Белой Майтени. Как не раз в прежние годы, от Бартоков она направляется прямо в монастырскую школу, и Штилльмунгус за полчаса узнает у нее истинное положение дел. Монахиня не краснеет, не бледнеет, не воздевает возмущенно руки, она лишь качает головой и говорит не «Бедненькая вы моя Ленке!», а «Бедная Гизелла!». И затем спрашивает матушку: «Ну, теперь вы счастливы?» Матушка смотрит на нее во все глаза — и заливается не слезами, а смехом, тем смехом, который так раздражал в свое время сестру Алоизию: Штилльмунгус разгадала загадку и навела порядок в путаных мыслях Ленке. «Конечно, — озаренная, восклицает она, — конечно, счастлива. Слишком счастлива». Но Штилльмунгус не дает ей долго радоваться и снова ввергает ее в беспокойство. «Теперь вы, очевидно, поспешите развестись, как только будет возможность, а до ребенка вам дела нет. Еще бы: как чудесно, когда ребенок растет без отца! Думаете вы, хоть изредка, о Клари, вашей сестре?» Эта тема неприятна Ленке, и она быстро прощается: дочери Юниора и Хильды скоро исполнится десять лет, но Ленке Яблонцаи не желает иметь с ней ничего общего; она, собственно говоря, понятия не имеет, как и на что живет осиротевшая семья Юниора. Эмма Гачари получает содержание от Марии Риккль, об этом матушка слышала, но Хильде не полагается ничего, Хильда не жена, Хильда не существует, как не существует и маленькая Клари — а ведь она ей сводная сестра, она тоже ходит сюда, в монастырскую школу. Ленке Яблонцаи — внучка Марии Риккль, и хотя она сама давно уже мать и уж кто-кто, а она-то знает, какие сложные семейные ситуации бывают на свете, однако она непреклонна; видно, дух Ракель Баняи где-то жив в ней; Ленке не желает и слышать о своей сестре Клари. Пройдут десятилетия, прежде чем она, уже на пороге смерти, в разговоре со мной выскажет слова примирения: «Ты бы уладила как-нибудь в министерстве внутренних дел вопрос насчет Клари. Мы ведь все знали, что она тоже Яблонцаи, наша сестра, и не отец виноват, что не смог ее узаконить: прабабка твоя ненавидела Хильду и делала все, чтобы та не вошла в семью, даже выплачивала содержание маме, пока та не разведется с отцом. Прошу тебя, сделай что-нибудь, чтобы она могла носить имя Яблонцаи и стала наконец законной дочерью своего отца». Тетя Клари только рассмеялась, когда я ей об этом рассказала, и ответила: спасибо, она обойдётся. Все свои детские годы она страдала из-за семьи Яблонцаи, и не хватает еще ей стать дворянкой с семейным древом от татарского нашествия именно теперь, когда это просто опасно.

Матушке приходится перестраивать домашнее хозяйство: ведь жалованье Майтени лишь малая доля той суммы, которую она получала от него, пока существовал магазин, теперь приходится беречь каждый крайцар. Жизнь на первый взгляд течет по-прежнему — только Бела Майтени становится более частым гостем в доме на улице Кишмештер, да Мелинда чаще забегает к племяннице. Матушка снова размышляет, раскрывать ли своей счастливой подруге, как обстоят дела, и снова решает: пока не стоит. Белла вся светится счастьем, она любит и Майтени, и Мелинду, неприглядная правда лишь смутит ее и расстроит; Белле можно доверить любую тайну, но все же надо быть с ней осторожной; матушка — такая преданная подруга, что сумеет и смолчать, если нужно; она предпочитает говорить об Иренке; девушка с трудом выносит обстановку на улице Кишмештер, хорошо бы и ей подыскать место. Элек Сабо все устроит, отвечает Белла, пусть-ка Ленке вспомнит: он и Пирошке помог в свое время, другого столь услужливого человека в целом мире не найдешь, надо будет поговорить с ним на ближайшем французском вечере у Ольги. Ленке Яблонцаи следует совету, и Элек Сабо обещает ей: на ближайшем заседании школьного совета он попытается что-нибудь подыскать. Купецкая дочь очень хвалит его и даже оставляет пополдничать с ними, когда Элек Сабо появляется с хорошей вестью — появляется не у Майтени, а на улице Кишмештер, — что удалось добыть должность младшей воспитательницы и для Иренке.

От этого периода сохранилось много писем, причем — особенно если взглянуть на даты — писем невероятно интересных. Гизелла Яблонцаи, которая — в той мере, в какой она вообще способна была сблизиться с кем-либо, — ближе всего допустила к своему сердцу Маргит Барток, художницу, пишет ей весной 1914 года: «…Как только ты уехала, милая моя подружка-художница, из Будапешта прибыла двоюродная тетка с дочерью, а в субботу они уехали домой, я ни минуты не могла уделить себе. С тех пор два раза был французский вечер, один, с гусиной печенкой, у Ольги, и второй, старомодный, с фортепьянной музыкой, в интимной атмосфере, у нашей Беллушки. На последнем — французов не было, но было очень мило. Уступив на вечер четверга племяннице, гостье моей, театр, хотела я написать тебе, моя подружка-художница, чьи картины уже выставляет даже Салон; но ничего из этого не вышло: Беллушка тоже не пошла в театр и разделила со мной одиночество. Беседовали мы о чувствах, о сердечных делах, она читала мне отрывки из своего дневника. Усталая моя душа словно очистилась, я не раз ощущала подобное, бывая у вас. Когда я слушала Беллушку, мне просто плакать хотелось, оплакивать то, что и во мне было когда-то, но давно уже умерло. А как ты поживаешь, родная моя подруженька? Увидишь, я еще буду хвастаться твоей дружбой, ты уже нашла свою дорогу. Я бы тебе написала о каких-нибудь новостях, да не могу: все вечера уходят на семейные приемы, а днем занята дома и не знаю даже, что творится в мире. Знаешь, Маргит, есть у меня одна большая новость, касающаяся только меня. Представь, у меня завязалась большая дружба с Белой Майтени. У него очень доброе сердце. Он поистине щедр ко мне, одаряя меня своим вниманием и заботой. Я так рада, что он не скрывает своей симпатии ко мне. Я не поверила бы, что такое возможно». Виктор Яси, художник, тоже пишет Маргит: «…Ломаю голову над тем, как провести лето, не знаю, что делать с бедняжкой июлем. Пожалуй, поеду в Надьбаню, рисовать. Кстати, сейчас пишу одну красивую даму, Ленке, и, скажу тебе, потрясающе неудачно». Маргит в одном из ответных писем Белле поминает какую-то очаровательную молодую девушку: «…Она ушла из дому по тем же причинам, что и Иренке Ш. в свое время. Теперь ищет работу и просила меня узнать, нет ли где-нибудь у наших знакомых места компаньонки. Она знает немецкий, французский, смыслит в хозяйстве, играет на фортепьяно и на арфе, очень хорошо танцует бостон, плавает. Хотела бы попасть в солидный дом». Агоштон Барток 20 мая 1914 года извещает своих сестер, что Ференц, его сын, прошел испытания на полевого судью при суде Будапештского гонведского округа; а 18 июня, в полдень, Ференц стал отцом, при обряде крещения маленький Андраш получил от крестных отца и матери, Антала Тичи и Беллы, кроме основного имени, еще имена Дюла и Агоштон. А к 25 июля разрешаются проблемы Виктора Яси, ему уже нет необходимости бояться скучного «бедняжки июля»; дневник Агоштона Бартока сообщает об этом дне: «25 июля 1914 года, в шесть часов вечера, по истечении срока и ввиду того, что Сербия не дала удовлетворительного ответа на ультиматум Монархии от 23 июля, с отъездом из Белграда нашего посла барона Гисля, вводится военное положение. 26 июля объявлена частичная мобилизация, а 31 июля, когда объявлена война России, поддерживающей Сербию, — всеобщая мобилизация; 3 августа Германия, 6 же августа и наша армия, начав наступление, перешли русско-польскую границу и началась грандиознейшая по масштабам мировая война между Россией, Францией, Англией, Сербией и Черногорией, с одной стороны, и Германией и Австро-Венгрией, а позже еще Болгарией и Турцией, с другой стороны. Ввиду мобилизации летнему отдыху пришел конец, и находившиеся в Надьбане дочери мои Маргит и Белла, ребенок Беллы и две служанки приехали домой, приехала и моя жена, Берта, из Будапешта; 1 августа зять мой, Антал Тичи, как лейтенант запаса железнодорожного полка, выступил со своим полком в Галицию, а сын мой, Фери, так и не получив назначения в полевой суд, выехал в Сатмарнемети, в расположение 12-го гонведского полка как приписанный к нему лейтенант запаса».

«…Не знаю даже, что творится в мире», — читаем мы в письме Мелинды Яблонцаи; «Ломаю голову над тем, как провести лето», — вздыхает Виктор Яси. Дебреценское общество, к которому принадлежит и Ленке Яблонцаи, ходит на французские вечера, ест бутерброды с гусиной печенкой, посещает домашние концерты фортепьянной музыки, самодеятельные спектакли, наполняет залы кино и театра, танцует на балах, устраивает выставки — и почти никто не замечает, как власти между делом утверждают проект строительства венгерского пушечного завода (впрочем, не особенно занимает публику и такое событие, как основание в Дебрецене университета); не замечают и того, что новый закон о выборах, ограничивший право голоса возрастным цензом — тридцать лет — и цензом оседлости и тем самым лишивший возможности выразить свою волю скитающиеся по стране в поисках заработка массы наемных рабочих, похож скорее на дурную шутку, чем на серьезный шаг государства, уважающего права своих граждан. В письмах нет ни слова о том, что стране в буквальном смысле слова угрожает полное банкротство: государственные долги достигли суммы двадцати миллиардов форинтов, и, когда к власти пришло правительство Кэна, [164] наличного капитала в государственной казне едва хватило бы на несколько дней. Господа и дамы ходят играть в теннис, зимой катаются на коньках, занимаются гимнастикой; на одной из фотографий, снятых отцом, среди лампионов и надетых на шесты связок баранок стоят готовые к спуску финские сани, и, пока в буфете купальни «Маргит», среди пивной пены, в едком табачном дыму, под хруст сухих калачей, зарождается рабочее движение, энтузиасты искусства устраивают показ живых картин. Тем временем в результате балканских войн Венгрия теряет все свои рынки на Балканском полуострове; после оккупации Боснии и Герцеговины юг превращается в сплошной очаг пожара, исчезает из обращения золото, прекращается выплата наличными, закрывается кредит, один за другим прогорают мелкие банки, растет число самоубийств, совершается покушение на православного владыку, Хорвато-Словения протестует против введения венгерских названий населенных пунктов и вывесок на венгерском языке — поистине не хватает лишь искры, чтобы вспыхнул пожар. Но о пожаре мало кто думает: Гизелла Яблонцаи мечтает о Беле Майтени, Ленке Яблонцаи — о Йожефе, Йожеф — о карьере, Белла Барток — о втором ребенке. Элек Сабо, секретарь бургомистра, помощник секретаря первого класса свободного королевского города Дебрецена, член школьного совета, сидя в приемной бургомистра, королевского советника Эндре Марка, очаровывает всех, кто к нему заходит; есть в этом человеке, как в некоторых прирожденных артистах, какое-то неотразимое обаяние. Между прочим, он действительно любит театр — дела театра, кстати, тоже входят в круг его обязанностей — и при любой возможности бывает там, посещая даже репетиции. Выстрелы, прогремевшие в Сараево, означали не только начало мировой войны: это были одновременно и выстрелы стартового пистолета, подавшего сигнал к переменам в частной жизни многих и многих. В палате представителей Тиса ораторствует от имени Монархии, приказывает вывести из зала заседаний Каройи [165] и Андрашши, [166] покушение в Сараеве называет проблемой, которая, несомненно, окажет влияние на международное положение; «слышен шелест крыльев истории», — цитируют его слова у Бартоков. В этот день почти все дебреценское общество словно бы захмелело; еще бы: к музыкальным пьесам, французским вечерам, книжным новинкам, премьерам, к сенсациям только что вошедшего в моду кино добавляется еще один, такой необычный, вызывающий эйфорию, фактор — все немного гордятся, что стали свидетелями столь важного исторического поворота, все ждут чего-то большого, например страшной кары, обрушенной на врага, — кары, которая вместе с тем обеспечит родине вечную свободу и почетное место среди великих наций. Фотографию коленопреклоненного Франца-Иосифа на молитве публикуют все газеты: король, все обдумав, все предусмотрев, обещает своим подданным блицкриг. Однако Ленке Яблонцаи с радостью узнает, что Йожеф благодаря своим связям добился освобождения от воинской повинности, у Гизеллы Яблонцаи тоже нет причин горевать: Беле Майтени не нужна даже протекция, он-то уж действительно не пригоден для военной службы. В общем ликовании не принимают участия лишь два члена свыкшейся родственно-приятельской компании: дочь Ольги, Лилли, которая из умненького ребенка превратилась в высокообразованную, на удивление проницательную девушку, и как раз в этот день избранный членом комитета Дебреценского филармонического общества Элек Сабо, который также не идет, не может идти защищать родину, он и не обучался никогда военному делу, в детском возрасте его вылечил от трахомы крестный отец, знаменитый окулист, коложварский профессор Имре, и зрение Элека Сабо не удовлетворяет тем требованиям, которые предъявляет родина своим солдатам. Маленький секретарь бургомистра не испытывает никакого патриотического воодушевления, но усердно аплодирует, когда аплодируют другие, и преподносит в подарок уходящему в армию Анталу Тичи освященный в Риме образок св. Христофора; никто не может понять, откуда взялась такая вещь у ревностного кальвиниста; детство дочери Элека Сабо всегда было окрашено радостным ожиданием чуда: она никогда не знала, что на сей раз извлечет отец из ящика своего стола. В эти дни между Элеком Сабо и Беллой Барток началась настоящая дружба; после отъезда Антала Тичи Элек Сабо часто появляется в доме Бартоков: то у Илоны, то у стариков, то в комнатах Беллы. Он бывал у них и после рождения Марианны, но никогда так часто и так подолгу, как теперь, когда в нем более всего нуждаются: никто не умеет утешать Беллу так, как утешает он, принося из городской управы оптимистические вести, немного успокаивающие молодую мать; пасынок Беллы и дочь, Марианна, разумеется, тянутся к нему, как и все другие дети. «Лекши был мне как родной брат, — говорила позже Белла. — Я всегда о нем буду помнить». Я молчала; Белла могла бы быть мне матерью, — но я постоянно оберегала ее, как маленького ребенка, и, если было возможно, старалась не пугать ее грубой реальностью. Я, конечно, не сомневалась в том, что Элек Сабо действительно тянулся к ним; он очень любил Беллу, он сам об этом достаточно часто говорил. Только Элек Сабо в своей жизни так редко предпринимал шаги в каком-либо определенном направлении, что если все же предпринимал, то под явным мотивом обязательно крылась и еще какая-то неявная причина. «Белла так много рассказывала о том, какой он чудесный, какой добрый, что я и сама стала относиться к нему с особым вниманием», — рассказывала Ленке Яблонцаи. Я кивнула: мол, понятно, — и я действительно вполне понимала Элека Сабо, на его месте я бы избрала такую же тактику.

Элек Сабо и Йожеф бывали в доме Майтени примерно одинаково часто, точнее, одинаково редко. В отсутствии секретаря бургомистра Йожеф отпускал на его счет мелкие язвительные замечания — дескать, и ростом он мал, и танцевать не умеет, и в картах не смыслит, и не ходит в казино. Бела Майтени в такие моменты нервничал и защищал своего друга. Элек Сабо никогда не делал замечаний в адрес Йожефа, а если говорил о нем, то расхваливал его внешность, его способности, отличные манеры. Позже, став уже его женой, Ленке Яблонцаи была поражена, обнаружив, как яростно ее муж ненавидит Йожефа. «Но ведь вы же всегда его превозносили!» — не могла она скрыть своего удивления. «Я не люблю выдавать свои чувства, — отвечал Элек Сабо. — Вот вы же не догадывались, что я вас люблю, пока я не попросил вашей руки». Матушка задумалась, потом рассмеялась: действительно, все так и было. Никто и никогда не мог угадать, что таится у этого человека в душе.