Чтение онлайн

Но это — именно политика, отвечающая интересам и мировоззрению тех, кто сейчас у власти? Никаким своим принципам они не изменяют, и претензии эти несправедливы. Другое дело — соответствует ли эта политика интересам и мировоззрению каждого из нас? Это и должен решить каждый, а для уяснения полезно обменяться мнениями. Я, например, думаю, что такая политика не в интересах большинства, а на перспективу — и не в интересах либеральной интеллигенции. Следовало бы знать, что режимы с подмоченной репутацией в клуб цивилизованных стран не принимаются. А в спину очередному нашему просителю кредитов злорадно пускают старое латинское изречение: «Рим предателям не платит». Хотя, платит, конечно, но очень немного и не в гостиной, а на кухне.

Так что, надо отбросить иллюзии, будто у нас есть еще государство, которое заботится о нас, как о детях. Сама мысль об измене — это иллюзорная надежда, что такое государство есть и оно может изменить нам. Надеяться можно теперь только на возникновение гражданского общества, которое обязывает государство действовать в интересах страны, а многие функции выполняет само, помимо государства. Этот-то переход от тоталитарного государства к гражданскому обществу и есть тяжелейшее потрясение, смена типа цивилизации. А самое болезненное — как раз переходный период. Вот когда нужен трезвый ум и скептическое отношение ко всяким лозунгам и обещаниям.

Ведь абсурдность перестроечных лозунгов просто вопиюща, и они могли приниматься под аплодисменты только в момент общенародного умопомрачения. Говорилось о переходе к правовому государству — и одновременно провозглашалась революция! Одновременно разрушались все структуры государственности, которые только и могут охранить какое бы то ни было право. Ведь в момент революции о праве и речи быть не может — все решает революционная целесообразность. А если бы речь шла о соблюдении законности, многих наших вождей пришлось бы привлечь к ответственности по статье 64 УК РСФСР о вредительстве — «действии или бездействии (!), направленном к подрыву промышленности, транспорта, сельского хозяйства, денежной системы, торговли и иных отраслей народного хозяйства, а равно деятельности государственных органов или общественных организаций, с целью ослабления советского государства, если это деяние совершено путем использования государственных или общественных предприятий, учреждений и организаций либо путем противодействия их нормальной работе».

Ведь как минимум разрушительное для страны бездействие властей никем сомнению не подвергается, разница лишь в том, что одни считают это преступным, а другие — целесообразным с точки зрения целей революции. Вот Б.Олейник, уже свергнутый с парламентского Олимпа, заявляет в газете: «Страна шесть лет живет без власти, и если до сих пор не развалилась, то это — могучая страна». Спасибо на добром слове. Хороший человек товарищ Олейник, всегда так грустно улыбался с экрана телевизора, сидя два с лишним года в президиуме парламента — но почему он этих слов не говорил тогда?

Появилась ли эта власть сейчас, после победы Августовской революции, пусть не в СССР, так хоть в России? Можем ли мы сказать, каковы ее намерения? Ведь не может же быть, чтобы все сводилось к захвату зданий СЭВ или Академии общественных наук? Нет, никаких признаков наличия серьезной, прагматической власти нет. Опять буквально мистическая вера в фантастические чудодейственные свойства программы Явлинского, причем никто не берется толком объяснить, каким образом либерализация цен и приватизация решат наши проблемы. Опять успокоительные заверения Буша, что голод нам не грозит. И ни малейшей попытки объяснить странное бездействие. Ведь, по словам Горбачева, «сейчас сметены все завалы с нашего пути» — уже нет КПСС и еще нет настоящего рабочего движения. Кто же мешает теперь реализовать заветные планы и обустроить Россию «по-американски»? Понять нам это просто необходимо, чтобы хоть частично расшифровать намерения правящих кругов. Скажите нам, чего вы от нас хотите!

Я предполагаю, что внезапное исчезновение врага просто поставило «архитекторов перестройки» в тупик. Все программы были рассчитаны только на разрушение, но на разрушение через длительную героическую борьбу. И вдруг все рухнуло. Да это просто ловушка! Одно дело сказать: ах, консерваторы не дали выполнить программу «500 дней», ухожу в отставку! А другое дело — подобные программы действительно внедрять в жизнь и брать на себя за них ответственность. Ведь законы, подобные закону о кооперативах или о приватизации предприятий — так, как они были сформулированы, — и не имеют никакого экономического смысла, они были предназначены лишь для ликвидации старого хозяйственного механизма как основы ненавистного строя. То есть, были сугубо политическим инструментом. Мне пришлось участвовать за рубежом в семинаре, где экономисты разбирали наш закон о кооперативах. Отмечалось, что давать кооперативам право внешней торговли при том, что цены внутри страны совершенно не соответствуют мировым — это заведомо толкнуть их на спекуляцию национальным достоянием. Если внутри страны нефть обходится в два доллара за тонну, а за рубежом продается по сто долларов, то отправить эту нефть своим колхозникам или даже фермерам, с точки зрения рыночной экономики, просто святотатство.

Тот факт, что радикальные меры по развалу хозяйства после путча, похоже, приторможены, вселяет надежду на то, что у демократов, оставшихся один на один с народом, просыпается инстинкт государственников. Но эти надежды, как показала речь Б.Н.Ельцина на Съезде народных депутатов РСФСР, оказались иллюзорными. Революция продолжается!

В этой ситуации первое условие спасения — изжить из нашего сознания те горы мифов, которые наворочены во время перестройки. Надо сбросить с глаз повязки, розовые, черные и т.п. очки. Все равно придется идти вперед — пытаться вновь собрать старый хозяйственный механизм и потом его улучшать уже невозможно. Надо овладеть процессом и стараться направить его на путь развития по возможности с меньшими потерями. А для этого мы должны трезво взглянуть на исходный миф — о «возвращении в мировую цивилизацию» и о построении в России «рыночной экономики», а также на те идеологические установки, которые нам вбили в голову и без которых никто в эти мифы не поверил бы.

И первая идеологическая установка, которую мы послушно восприняли и которая может стоить нам гражданской войны — это новое классовое сознание. Это утверждение, будто наш народ делится на два класса — разумных, бережливых и работящих («сильных»), и глупых, неспособных, ленивых («слабых»). Таким образом обосновывается социальное расслоение внутри одного народа и неравенство в межнациональных отношениях. Для обоснования этого привлекается и авторитет науки, и сила художественного слова, и страстная публицистика. Мы поговорим в следующий раз о первом и неизбежном следствии этого нового мышления — о снятии врожденного инстинкта, налагающего запрет на убийство ближнего. О том, как идеологи радикальных либералов вольно или невольно разрушали это табу и не могли этого не делать.

За годы перестройки мы привыкли к тому, что еще недавно казалось вещью совершенно немыслимой — к систематическому убийству людей прямо на улице, среди бела дня и при большом стечении народа. Это убийства по политическим, а не корыстным мотивам. Это убийства не конкретных личностей, а врагов — всех тех, кто по какому-то признаку относится к целой группе, которую завладевшие властью политики посчитали вражеской. И неважно, что это за власть — избранного президента (как в Грузии), националистов-неформалов (как в Нагорном Карабахе) или мафиозной группировки (как в Фергане). Важно, что это уже власть, которая может приказать: иди и убей!

Какую же роль во всем величественном проекте перестройки сыграл процесс формирования всех этих типов власти? Зачем во всех концах страны выращивали и пестовали маленьких и больших политиков, которые исподволь начали приучать свою паству к виду крови? Можно ли было без этого обойтись? К сожалению, никак нельзя. Это — издержки светлой цели построения на этой части суши процветающего капиталистического общества. Нужно было разрушить все узы солидарности, приучившие нас считать друг друга братьями. Вспомним хотя бы, как клеймили все эти годы ненавистную уравниловку, которая была перенесением идеи братства в сферу экономики.

Теперь перед идеологами встала трудная задача: убедить, что люди — не братья, что «человек человеку — волк», что «ворон ворону глаз выклюет». Братоубийство для этого — лучшее, хотя и сильное средство. Привыкший к присутствию братоубийства в нашей жизни человек уже не ужаснется при виде угасающих в бедности пенсионеров: «Эва! Вон в Фергане турок живьем сжигают — и ничего!». И убийства на этнической почве взяты лишь как пусковой механизм, снимающий запрет на убийство ближнего. Впереди — убийства (моментальные или медленные) социальных противников.