Всегда их подлинную кличкуДавай, мой друг, героям басен.Сробеешь — результат ужасен!С твоим ослом пойдет на смычкуДесяток серых дурней, воя:«Мои ведь уши у героя!А этот визг и рев с надсадойМоею отдает руладой:Осел я! Хоть не назван я,Меня узнают все друзья,Вся родина Германия:Осел тот я! И-я! И-я!»Ты одного щадил болвана,Тебе ж грозит десяток рьяно!
Дуэль
Перевод В. Левика
Сошлись однажды два быкаПодискутировать слегка.Был у обоих горячий норов,И вот один в разгаре споровСильнейший аргумент привел,Другому заорав: «Осел!»«Осла» получить быку — хуже пули,И стали боксировать наши джон булли.Придя в то же время на тот же двор,И два осла вступили в спор.Весьма жестокое было сраженье,И вот один, потеряв терпенье,Издал какой-то дикий крикИ заявил другому: «Ты — бык!»Чтоб стать длинноухому злейшим врагом,Довольно его назвать быком.И загорелся бой меж врагами:Пинали друг друга лбом, ногамиОтвешивали удары в podex, [16]Блюдя священный дуэльный кодекс.А где же мораль? — Вы мораль проглядели,Я показал неизбежность дуэли.Студент обязан влепить кулакомТому, кто его назвал дураком.
16
Зад (лат.).
Эпоха кос
Перевод Ю. Тынянова
Басня
Две крысы были нищи,Они не имели пищи.Мучает голод обеих подруг;Первая крыса пискнула вдруг:«В Касселе пшенная каша есть,Но, жаль, часовой мешает съесть;В курфюрстской форме часовой,При этом — с громадной косой{173};Ружье заряжено — крупная дробь;Приказ: кто подойдет — угробь».Подруга зубами как скрипнетИ ей в ответ как всхлипнет:«Его светлость курфюрст у всех знаменит,Он доброе старое время чтит,То время каттов{174} старинныхИ вместе кос их длинных.Те катты в мире лысомСоперники были крысам;Коса же — чувственный образ лишьХвоста, которым украшена мышь;Мы в мирозданье колоссы —У нас натуральные косы.Курфюрст, ты с каттами дружен, —Союз тебе с крысами нужен.Конечно, ты сердцем с нами слился,Потому что у нас от природы коса.О, дай, курфюрст благородный наш,О, дай нам вволю разных каш.О, дай нам просо, дай пшено,А стражу прогони заодно!За милость вашу, за эту кашуДадим и жизнь и верность нашу.Когда ж наконец скончаешься ты,Мы над тобой обрежем хвосты,Сплетем венок, свезем на погост;Будь лавром тебе крысиный хвост!»
Добродетельный пес
Перевод М. Замаховской
Был пудель Брутом наречен.Носил по праву кличку он.Ум с добродетелью вдвойнеЕго прославили в стране.Он был морали образец,Терпенья, скромности венец.Ценимый и чтимый, как чтут немногих,Он был Натан Мудрый{175} четвероногих.Не пес, а перл настоящий, большой!Так предан и честен! С прекрасной душой!Хозяин ему доверял безграничноИ посылал его даже обычноК самому мяснику! Благородный песВ зубах корзинку ручную нес,Куда мясник клал телячьи почки,Говяжьи котлеты, свиные биточки.И как аппетитно ни пахло сало,Собака и взгляда на него не бросала.Уверенно, медленно, стоически твердоБрут с ценной кладью шествовал гордо.Однако меж псами, вы знаете сами,Есть проходимцы, как между нами:Их множество: это — лгуны, волокиты,Завистники, воры, бродяги, бандиты.Они без морали живут, не скучая,В угаре чувственном жизнь расточая.Вступил в заговор этот сброд безвестныйПротив Брута, что верно и честноС корзинкой в зубах по прямому путиСвятого долга стремился идти.И вот однажды, когда из мяснойБрут возвращался с корзиной домой,Все заговорщики шумной оравойНапали на Брута. И в схватке кровавойКорзину выпустил он из пасти,И выпали наземь жирнейшие части.Тогда на добычу жадной ратьюНакинулась разом голодная братья.Вначале, скандал увидав такой,Философ Брут сохранял покой,Однако, поняв, что песья свора,Пируя, сожрет все мясо скоро,Он принял в обеде участие самИ выбрал филе на зависть всем псам.
Мораль
«И ты, мой Брут, ты тоже жрешь?» —С грустью сказал моралист. Ну что ж!Весьма опасны примеры дурные:Увы! Как все созданья земные,Не безупречен собачий род, —И пес добродетельный при случае — жрет!
Лошадь и осел
Перевод Л. Пеньковского
По рельсам, как молния, поезд летел,Пыхтя и лязгая грозно.Как черный вымпел, над мачтой-трубойРеял дым паровозный.Состав пробегал мимо фермы одной,Где белый и длинношеийМерин глазел, а рядом стоялОсел, уплетая репеи.И долго поезду вслед гляделЗастывшим взглядом мерин;Вздыхая и весь дрожа, он сказал:«Я так потрясен, я растерян!И если бы по природе своейЯ мерином белым не был,От этого ужаса я бы теперьВесь поседел, о небо!Жестокий удар судьбы грозитВсей конской породе, бесспорно,Хоть сам я белый, но будущность мнеПредставляется очень черной.Нас, лошадей, вконец убьетКонкуренция этой машины;Начнет человек для езды прибегатьК услугам железной скотины.А стоит людям обойтисьБез нашей конской тяги —Прощай, овес наш, сено, прощай, —Пропали мы, бедняги!Ведь сердцем человек — кремень:Он даром и макухиНе даст. Он выгонит нас вон, —Подохнем мы с голодухи.Ни красть не умеем, ни брать взаймы,Как люди, и не скороНаучимся льстить, как они и как псы.Нам путь один — к живодеру!»Так плакался конь и горько вздыхал,Он был настроен мрачно.А невозмутимый осел между темЖевал репейник смачно.Беспечно морду свою облизнув,Сказал он: «Послушай-ка, мерин:О том, что будет, — ломать сейчасЯ голову не намерен.Для вас, для гордых коней, паровоз —Проблема существованья:А нам, смиренным ослам, впадатьВ отчаянье — нет основанья.У белых, у пегих, гнедых, вороных,У всех вас — конец печальный;А нас, ослов, трубою своейНе вытеснит пар нахальный.Каких бы хитрых еще машинНи выдумал ум человека, —Найдется место нам, ослам,Всегда, до скончания века.Нет, бог не оставит своих ослов,Что, в полном сознанье долга,Как предки их честные, будут плестисьНа мельницу еще долго.Хлопочет мельник, в мешки мукаСтруится под грохот гулкий;Тащу ее к пекарю, пекарь печет, —Человек ест хлеб и булки.Сей жизненный круговорот искониПредначертала природа.И вечна, как и природа сама,Ослиная наша порода».
Мораль
Век рыцарства давно прошел:Конь голодает. Но осел,Убогая тварь, он будет беспечноОвсом и сеном питаться вечно.
Завещание
Перевод Ю. Тынянова
Пора духовную писать,Как видно, надо умирать.И странно только мне, что я ранеНе умер от страха и страданий.О вы, краса и честь всех дам,Луиза! Я оставляю вамШесть грязных рубах, сто блох на кроватиИ сотню тысяч моих проклятий.Тебе завещаю я, милый друг,Что скор на совет, на дело туг,Совет, в воздаянье твоих, — он краток:Возьми корову, плоди теляток.Кому свою веру оставлю в отца,И сына, и духа, — три лица?Император китайский, раввин познанскийПусть поровну делят мой дух христианский.Свободный, народный немецкий пыл —Мыльный пузырь из лучших мыл —Завещаю цензору града Кревинкель;Питательней был бы ему пумперникель{176}.Деяния, коих свершить не успел,Проект отчизноспасательных делИ от похмелья медикаментТебе завещаю, германский парламент.Ночной колпак, белее, чем мел,Оставлю кузену, который умелТак пылко отстаивать право бычье{177};Как римлянин истый, молчит он нынче.Охраннику нравственных высот,Который в Штутгарте живет, —Один пистолет{178} (но без заряда),Может жену им пугать изрядно.Портрет, на коем представлен мой зад, —Швабской школе; мне говорят,Мое лицо вам неприятно{179} —Так наслаждайтесь частью обратной.Завещаю бутылку слабительных водВдохновенью поэта{180}; который годСтрадает он запором пенья —Будь вера с любовью ему в утешенье.Сие же припись к духовной моей:В случае, если не примут вещей,Указанных выше, — все угодьяК святой католической церкви отходят.
СОВРЕМЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Гимн
Перевод П. Вейнберга
Я меч, я пламя.
Я светил вам во тьме, и когда началась битва, я сражался впереди, в первом ряду.
Вокруг меня лежат трупы моих друзей, но мы победили.
Мы победили, но вокруг меня лежат трупы моих друзей. Среди триумфальных песен ликованья звучат похоронные хоралы. Но у нас нет времени ни для радости, ни для скорби. Снова грохочут барабаны, предстоит новая битва…
Германия хоть и младенчик пока,Но в кормилицах — солнце: ребенокНе мирным питается молоком,А пламенем бурным с пеленок.Питаясь так, растет по часам,И кровь бурлит в аорте.Соседские ребятки, выС мальчуганом этим не спорьте!Сей неуклюжий богатырекДуб может вырвать из почвыИ вам раздробить хребты, черепаРазмозжить. От него — все прочь вы!В нем общее с Зигфридом{182}, с тем молодцом,Кто в песнях воспет был недаром,Кто, меч отковав, наковальню своюРассек единым ударом.Да! Будет день — как Зигфрид, тыУбьешь ненавистную гидру.Хейза! Как мамка твоя в небесахСмеяться будет хитро!Убьешь, и ее сокровища всеЗахватишь ты в наследство.Хейза! Как будет на солнце тогдаСиять золотой венец твой!
По эту и по ту сторону Рейна
Перевод Д. Минаева
Резвость мягкая и живость,Грациозная болтливость,Смех, чарующая ложь,Лихорадки страстной дрожьИ любви живой порывы —Вот, французы, чем сильны вы!Немцы — как того не видеть? —Мастера лишь ненавидеть.Эту ненависть излитьНужно им во что б ни стало,И чтоб яд ее вместить —Гейдельбергской бочки мало.
Поешь, как некогда Тиртей{184}Пел своего героя,Но плохо выбрал публику,И время не такое.Усердно слушают тебяИ хвалят дружным хором —Как благородна мысль твоя,Какой ты мастер форм.И за твое здоровье питьВошло уже в обычай,И боевую песнь твоюПодтягивать, мурлыча.Раб о свободе любит петьПод вечер в заведенье.От этого питье вкусней,Живей пищеваренье.
Георгу Гервегу
Перевод А. Голембы
Гервег, стальной жаворонок!Ликуя, взвиваешься ты в вышину,К священному солнцу, в пылу упования;Ужели и впрямь озарилась ГерманияИ, зимы сразив, прославляет весну?Гервег, стальной жаворонок!Ты лихо взмываешь в простор голубой,Теряя из виду земли очертания.Лишь в строфах твоих, воплощеньем желания,Цветет та весна, что воспета тобой!