Стихотворения
Шрифт:
6
Одной рукой подать от крайней плоти до плотной, до звенящей, до бескрайней бесплотности. Заложена в природе касания деепричастность тайне развоплощений. Я лишилась тела, а дрожь осталась, боль осталась, радость — тоже, и дрожи, боли, радости нет дела, что, может быть, уже не будет кожи.7
Как нежно!.. Муравьиные бега. Как много их, как медленно бегут!.. Иной от позвонка до позвонка бежит не менее пяти минут. Их дрессирует легкая рука, годами понуждая мурашей бежать от волоска до волоска до финиша, до одури, до Эй, ты спишь?IV. Музыка на словах
1
Музыка на воде
Аккуратно вырезанные из лейпцигского двухтомника страницы 32-ой сонаты Бетховена плывут, вернее (мертвый штиль), лежат на поверхности дачного пруда (ряска, бутылки погрудно, новый футбольный мяч). Стрекоза, покружив в раздумье, приземляется на Ариетту. Поднимается ветер. Ветка ивы дирижирует на 12/32. Воду мутит от пунктирных ритмов. Мяч уплывает все дальше от берега. Начинается дождь. Он начинается очень долго. Но не продолжается. И, следовательно, не кончается.2
Дуэт согласия
Певец и певица, владеющие фортепиано и друг другом, поют, аккомпанируя себе в четыре руки. Бурная романтическая музыка с частым перекрещиваньем рук. В какой-то момент правая рука певца встречается с левой рукой певицы, и пальцы их переплетаются так крепко, что выходят из игры. Фактура делается прозрачней, голоса — тише. Пьеса заканчивается медленной мелодией пианиссимо, которая поется в октавном удвоении, а играется одноголосно, но двумя руками, двумя пальцами, которые одновременно нажимают клавишу за клавишей. Или — нотку он, нотку она?3
Реквием младенцу
Двенадцать мужчин (белые облаченья, марлевые повязки, судейские парики) медленно катят по кругу двенадцать черных колясок на черных колесах с поднятым верхом. По знаку дирижера они склоняются над колясками и отнимают у невидимых младенцев соски-пустышки. Оглушительное додекафонное У-а. Знак снятия, и пустышки возвращаются владельцам. Оглушительная тишина в унисон. Остинато: пустышка — У-а — пустышка — тишина повторяется шесть раз. А на седьмой вместо тишины из колясок звучит хорал Мессиана, исполняемый с закрытым ртом смешанным хором. Шествие останавливается. Мужчины опускаются на колени позади колясок так, что видны только головы, снимают марлевые повязки и восклицают: Amen! Но слышится что-то вроде Ма-ма! потому что у каждого из них во рту соска-пустышка.4
Шесть репетиций
Дирижер снимает руки, но оркестранты некоторое время продолжают играть, и музыка разлезается по швам, растекается жирной кляксой, наводя на мысль, что в разложении есть что-то хамское. Певец ставит на пюпитр газету и поет разгромную рецензию на свое вчерашнее выступление. Божественная мелодия. Безукоризненное бельканто. Тишина не между звуками, а внутри звуков, внутри петелек в и о — пианиссимо Т.Куинджи. Партия фортепиано — М.Аркадьев. Державин: "Здесь тихогрома с струн смягченны, плавны тоны / бегут…" Школа игры на тихогроме: ударил по клавише, высек звук — и не дави. Над этим звуком ты уже не властен, но можешь, напрягши руку, испортить следующий звук. Это — главное правило хорошего тона. В чьих "Песнях без слов" меньше слов? — В Верленовских. У Мендельсона слишком хорошая артикуляция. Спинки кресел в Большом зале консерватории, овальная форма которых повторяет рамы портретов на стенах, — сотни пустых рам. Памятник Неизвестному Музыканту.5
Марш
Густав Малер, по-солдатски печатая шаг, пересекает пустырь. С плейером за поясом, в наушниках, он марширует под музыку одной из своих симфоний. Но которой именно — неизвестно: во-первых, наушники, а во-вторых, вокруг все равно — ни души.6
Симфония
Под дирижерской подставкой — люк и лифтовый механизм, посредством которого дирижер то плавно, то рывками, в соответствии с характером музыки, погружается в сцену: по колено… по пояс… одни руки… одни пальцы… Оркестранты выносят новую подставку. На нее встает новый дирижер и делает знак начинать финальную часть.7
Месса вздохов
Кyrie eleison: Исполнители — шесть мужчин и шесть женщин — неплотным кольцом окружают дирижера. Он дает ауфтакт — и они начинают дышать по руке, в унисон, a la breve: глубокий вдох через нос — еще более глубокий выдох ртом. Как будто за спиной стоит педиатр, прикладывая холодное рыльце стетоскопа к плавящейся от температуры спине. Gloria: Во рту у каждого исполнителя — трубка для подводного плаванья. Послушные дирижерской палочке, исполнители вдыхают через нос, а выдыхают через трубку, сначала беззвучно, потом — на О, так, чтобы все эти О вместе составили двенадцатитоновый кластер, — О, О, все громче и громче. А когда громче будет некуда, трубки салютуют водяным залпом, и все заполнится сверканием и звоном, и капли будут висеть в воздухе так долго, что радуга успеет расцвести. Credo: Дирижер раздает исполнителям воздушные шарики, которые надуваются следующим образом: каждый исполнитель делает в шарик один выдох, зажимает свищ пальцами и передает шарик соседу, другой рукой принимая второй шарик, чтобы сделать в него второй выдох. Пройдя круг, шарики надуваются. Исполнители перевязывают им пуповину и вручают их дирижеру. Дирижер связывает их вместе и задумывается, решая, как поступить. Он понимает, что они не полетят. Подумав, он развязывает узел и раскладывает шарики возле своих ног, по кругу, по одному. Sanctus: в руках у исполнителей дудочки, вроде разрозненных стволов кугикл, настроенных по звукам ре-мажорного трезвучия, и емкости с концентрированным мыльным раствором. Окунув дудочки в раствор, исполнители выдувают из них переливающееся на солнце трезвучие и септаккорды, нонаккорды, ундецимаккорды мыльных пузырей. После нескольких трезвучий и нескольких сотен пузырей воздушные шарики отрываются от пола и улетают вослед пузырям и звукам по направлению к небу. Agnus dei: Дирижерская палочка превращается в свечу. Дирижер держит ее в левой руке, правой рукой дирижируя на четыре четверти с затактом. Исполнители сначала стоят неподвижно, а потом, один за другим, начинают тихонько дуть на свечу, вступая на первую долю. Они дуют все сильнее, все дружнее, все громче, все убежденней, — дуют до тех пор, пока свеча не загорится.V. Цепное дыханье
1
Вдыхаю вдох. И выдыхаю вдох. И слышать не желаю слова выдох — не выдохнусь. И мой усталый бог не будет знать о болях и обидах моих, а будет знать, что бобик жив, что ноздри круглосуточно открыты, как тот ларек, где покупаем джин, когда все допито, что не пролито.2
Ноздри: две точки над Е в слове небо3
мартовское, новенькое, только что распакованное. И если смотреть на него не мигая, увидишь роенье светящихся точек — то ли звезды, то ли молекулы воздуха.4
Благорастворение воздУхов, в воздухе благое растворенье света, ветра, веток, пенья, пуха тополей и запаха сирени. По волнам дыханья легкой лодкой я плыву к истокам аромата. Каждый вдох — счастливая находка. Каждый выдох — горькая утрата. И не скоро, скоро, очень скоро лодка легкой лодкою причалит к берегу кисельному, который всякое дыхание да хвалит.5
Благорастворение дыханий в комнате прокуренной и душной. Время к ночи. Время для взиманья пониманья подати подушной, нежных слов тяжелого оброка, барщины бесчеловечной слова и молчанья в унисон — урока легкого дыхания цепного.6
На уроке музыки учила детей цепному дыханию. Научила. Смотрю — а они — все! — держатся за руки.7
Любовь — урок дыханья в унисон. Беда — урок дыхания цепного. И только сон, и только крепкий сон — урок дыхания как такового. Освобожден от обонянья вдох, а выдох не татуирован речью, и проявляется в чертах — двух-трех — лица — лицо щемяще человечье. Ты — человек. Запомни: только ты и более никто — ни зверь, ни птица — спать можешь на спине, чтоб с высоты твое лицо к тебе могло спуститься, чтоб, выдохнув из легких черный прах, дышать как в детстве, набело, сначала, и чтобы по улыбке на устах твоя душа впотьмах тебя узнала.Поделиться с друзьями: