Чтение онлайн

Из мильона сандрильон.

В ней не счастье, не страданье,

Всё — сплошное ожиданье.

Наконец приходит он.

И, с задумчивым соседом

Не простившись, выйдет следом

За плечистым сандрильонцем

Из сапожной мастерской.

Парк осенний залит солнцем.

Осень. Небо. И покой.

И уедет Сандрильона,

С ней — волос её корона,

Вместе с гордым модельером

На машине «Жигули»…

Высоко над морем серым

Чайки, тучи, корабли.

1979

Я сделал вновь поэзию игрой

В своём кругу. Весёлой и серьёзной

Игрой — вязальной спицею, иглой

Или на окнах росписью морозной.

Не мало ль этого для ремесла,

Внушённого поэту высшей силой,

Рождённого для сокрушенья зла

Или томленья в этой жизни милой.

Да! Должное с почтеньем отдаю

Суровой музе гордости и мщенья

И даже сам порою устаю

От всесогласья и от всепрощенья.

Но всё равно пленительно мила

Игра, забава в этом мире грозном —

И спица-луч, и молния-игла,

И роспись на стекле морозном.

1979

Скрепляют болезни и смерти

Отчётливость памятных мет

И сумрачных десятилетий

Понурый и грубый цемент.

Когда эта птица мне пела,

Сквозь пенье её угадал

В основе грядущего дела

Простой и смертельный металл.

И всё же — не твёрдость, не холод —

Моя кряжевая судьба.

Спасибо за то, что не молод

Я был, когда понял себя.

1979

Чайка летит над своим отраженьем

В гладкой воде.

Тихо, как перед сраженьем.

Быть беде.

1979

Я уже за третьим перевалом.

Горных кряжей розовая медь

Отцвела в закате небывалом.

Постепенно начало темнеть.

Холодно. Никто тебя не встретит.

Камень в бездну канул из-под ног.

Лишь внизу, в долине, робко светит

Отдалённой сакли огонёк.

Пой для храбрости, идя в долину!

Пой погромче, унимая дрожь!

Или помолись отцу и сыну.

И тогда наверное дойдёшь.

1980

Можно ли считать себя счастливым

В день, когда туманы над заливом

Так печальны, мутны, неземны?

Можно ли считать себя несчастным

Когда рядом в образе неясном

Предстоят деревья, словно сны?

И со мною соотнесены…

Чувствую себя и к ним причастным

1980

Я влюблён. Мне пятнадцать. Она холодна.

Я, отвергнутый, к ней не иду на рожденье.

Жить мне невмоготу. Испиваю до дна

Нелюбовь, одиночество и униженье.

За дворами сгорает заря на Москве.

Наблюдает пожар каланча на Сущевке.

Опускается сумрак. Как при волшебстве,

Фонарей зажигаются длинные чётки.

Во Втором Самотёчном пустынно. Туда

Лишь бродячие псы совершают набеги.

Но над снегом горит высоко, как звезда,

Золотое окошко, висящее в небе.

Там она. Там на тюле её силуэт.

Там счастливый соперник ликует за чаем.

Я взбешён со всей силой пятнадцати лет.

Я в отчаянье. Но и жесток и отчаян.

Образ сладостной мести мерещится мне.

Громкой славой увенчанный, в час неурочный,

Я въезжаю в столицу на белом коне.

Предо мной переулок Второй Самотёчный.

Открываются окна. Сияет луна.

Я проехал задумчив и взора не кинул.

Вслед мне в позднем раскаянье плачет она.

А соперник растерянный чай опрокинул.

Нет! Тогда я не стану врага попирать,

Ибо мы не злопамятны и горделивы.

Лишь одною печалью могу покарать:

Будь счастлива, любимая! Будьте счастливы!

1980

Крыло рояля. Руки Рихтера,

Изысканные, быстрые и сильные,

Как скаковые лошади. Точнее

Сравненья не умею подыскать.

Он заставляет музыку смотреть,

Угадывать её предвестье

В лице, фигуре, в мимике и жесте.

Не видя Рихтера, теряешь что-то

От вдохновения и мастерства,

Как в письмах

Утрачиваешь что-то от общенья.

Транзисторщики и магнитофонцы,

Мы музыку таскать с собой привыкли

И приспосабливать её к жилью.

А Рихтер музыку возводит в зал

И возвращает музыку в музыку

Прислушаемся в Рихтерову лику,

К рукам задумчивого ездока,

Вожатому коней, изваянных из звука…

Так, колесницы умедляя ход

На спуске с небосклона,

Сам Гелиос внимает, как поёт,

Крыло откинув,

Чёрный лебедь Аполлона.

1980

Голоса за холмами!

Сколько их! Сколько их!