Прыснул и волосы сдунулСо лба моего на затылок:Где уж тягаться с Фортуной,С отчаянной сворой бутылок.Тридцать четвертый, и можноМне быть бы профессором даже.Вместо сего, лишь мороженоеЯ кушаю в гуще согражданПяточный сыр, и арбузнойДелянкой играет тигристой,Одутловатый и грузный,Вдруг выплеснувшийся на пристань.Пушечки, как микроскопы,И к ласкам внимательны очень:Ластятся, чтобы похлопалПо телу, по флейте, кто точен.Но шестикрылое крепкоСуровой пристегнуто ниткой,И не уйти мне от слепка,Из воздуха, глины, напитка.Реет над пылью в игорной,Над ломберной зеленью сукон.А под обшлаг и — сдернул:Довольно, кием ты застукан.Кактусы, точно драгуны.Стоят по обеим перилам…Где уж тягаться с Фортуной,И с этим… да вот… шестикрылым.
ПОСЛЕ ГИБЕЛИ
ВСТРЕЧА
Когда-либо и я стану старше,закупорится тромбами кровь —и лягут на моей комиссаршекосметика и твердая бровь.За чайником в лиловых разводах(фарфоровый Попов) помолчим,о бывших венценосных погодахвзмурлычет паровой серафим.Над лысинами нимбы парили,и также над чубами — тогда,как дом об одиноком перилеточила полевая вода.На комья натыкались тачанки,несла дробовики колея;бесстрастные глаза англичанкиподсинивала в мыле шлея.На лошадь поколупанный оспойобрушивался через седло:арканом захлестнуть удалось бы, —жаль, армия пришла засветло.Как в классе, в канцелярии планы:на западе — уже западня:деникинские аэропланыотчаянее день ото дня.Да стоит ли кобылячьих челок,паршивенькой халявы, взятаогулом офицерская сволочь,охотящаяся на кита.Мужичьего не вылакать пота,живые копошатся рубцы…И-эх-и! На охоту — охота,И кто тут — ястреба, горобцы?Гуляй по Запорожью, ребята,где саблей, где и пулей гониДеникина!.. Луна не щербата,глотает капитальные дни.А батьковский, на самом припеке,схилился заколоченный дом…Каштановые льны-лежебоки,сморчковое в лице молодом;Распутина и (вдруг) англичанкибелесые, как горе, глаза.И в грудень тарахтит на тачанке:недаром ободрал образа…Мохнатое ушло, но за чаем,за чайником в лиловом цвету,мы желчью печенега встречаем,к нам падающего на лету!1921
КОСОЙ ДОЖДЬ
КРИНИЦА
Пупами вздуваясь, большая-большаяУтробная лопается вода:Сквозь сутолоку, лишаев не лишаяЖабьих жабо, поспешает туда!На дереве, треснувшем вдруг от натуги(Не выдержала, дубовая грудь?),На коже — горбатые секторы — дуги,Радиусы: осмотрительней будь!Прислышался запах (на глаз иль на ощупь),Попробуй: махровый и есть лишай!Куда же ведешь ты, портретная роща:Сам я — Сусанин: за мной поспешай.Поправил заботливо заспанный галстук,С кривою улыбкой трость прихвачу.«Да что ты: не сыро…» — «Подумай, пожалуйста,Палкою рот раздеру я ключу?»Приятель под куст закадычную шляпу(Затрясся пером деревянным куст)И гриб, уподобленный скользкому кляпу,Из затененной — залуписто шустр.Широкими всходят пионами речи,Вздуваются, лопаются потомИ машут ромашкой, главой человечьейМозг и желудок пугая судом.Пионы — на губы, и губы — пионы,Приятель — пугающий попугай.Черви копошатся во чреве Ионы.Тень чешуится, но тинистый гай,Но тинистый, выслепший и сумасшедшийБормочет: «А где же ее губа?»И по позвонку торопливые встречиВьются, — спиралью уходит труба.Она заревет. Уж долбится, как дятел,Теряясь в промежностях, каплей — ключ.И шляпу насупил на брови приятель.И захлебнулся в испарине луч.
ЧЕХОВ
А Ялта, а Ялта ночью: Зажженная елка,Неприбранная шкатулка, Эмалевый приз!..Побудьте со мной, Упрямый мальчишка — Креолка:По линиям звезд гадает О нас кипарис.Он Чехова помнит. В срубленной наголо буркеОбхаживает его особняк — На столбах.Чуть к ордену ленту (…Спектром…), Запустят в окуркиАзот, водород,— Клевать начинает колпак.Ланцетом наносят оспу москиты В предплечье,Чтоб, яд отряхая, Высыпал просом нарзан,В то время, Как птица колоратурой овечьей(…Сопрано…)(Кулик?) — Усните!— По нашим глазам…Побудьте со мной, Явившаяся на раскопкиЗатерянных вилл, Ворот, Городищ И сердец:Не варвары — мы, Тем более мы в гороскопе,Сквозь щель, Обнаружим Темной Тавриды багрец.…Горел кипарис в горах. Кипарисово пламя,Кося, Залупил свистящий белок жеребца.Когда, Сторонясь погони, Повисла над ВамиС раздвоенною губой человеко-овца.В спектральном аду Старуха-служанка кричала,Сверкала горгоной, билась: — На помощь! На по…—Не я ли тут, Ялта (Стража у свай, у причала),К моей госпоже — стремглав (…В тартарары…) Тропой!Оружие! Полночь… Обморок, бледный и гулкий,—И Ваша улыбка… Где он, овечий храбрец?Алмазы, рубины В грохнувшей наземь шкатулке,Копытами въехав, Раненый рыл жеребец…Вы склонны не верить,— Выдумка!— Мой археолог,Что был гороскоп: Тавриде и варварам — смерть…А Крым? Кипарис? А звезды? А клятва креолки,Грозящей в конце Пучком фиолетовых черт?Среди ювелиров, знаю, Не буду и сотым,Но первым согну хребет: К просяному зерну.Здесь каждый булыжник пахнет Смолой, креозотом:Его особняк, пойдемте, И я озирну.Кидается с лаем в ноги И ластится цуцка.Столбы, телескоп. И нет никого, ни души.Лишь небо в алмазах (…Компас…) Над нашей Аутской:Корабль, за стеклом — Чернильница, карандаши…Не та это, нет (Что с дерева щелкает), шишка:К зиме отвердеет, Елочным став, колобок.Другою и Вы, Креолка, опасный мальчишка,В страницы уткнетесь: С вымыслом жить бок о бок.Когда ж в перегаре Фраунгоферовых линий(Сквозь щель меж хрящами) Тонко зальется двойник,—Вы самой приятной, УмнойЕго героинейПроникните в сердце: Лирик к поэту проник.Зима. Маскарад. И в цирке, копытами въехавВ эстраду, Кивает женским эспри буцефал…Алмазная точка, Ус недокрученный: Чехов…Над Ялтой один (…Как памятник…) Заночевал!Зимой и в трамвае Обледенеет креолка:Домой,— Не довольно ль ветреных, радужных клятв?..По компасу вводит Нас — В тридесятое!— Елка:Светло от морщин, И в зеркале — Докторский взгляд…
«Ты что же камешком бросаешься…»
Ты что же камешком бросаешься,Чужая похвала?Иль только сиплого прозаикаНаходишь спрохвала?От вылезших и я отнекиваюсь,От гусеничных морд.Но и Евгения Онегина боюсь:А вдруг он — Nature morte? [118]Я под луною глицериновою,Как ртуть, продолговат.Лечебницей, ресничной киноварьюКивает киловатт.Здесь все — абстрактно и естественно:Табак и трактор, иОрфей веснушчатый за песнею(«Орфей», — ты повтори!).Естественно и то, что ночи онВ соломе страшной мнет,Пока не наградит пощечинойЕе (ту ночь) восход.Орфей мой, Тимофей!Вязаться Тебе ли с сорняком,Когда и коллективизацияГрохочет решетом?Зерно продергивает сеялка,Под лупу — паспорта!Трава Орфея — тимофеевкаВсей пригоршней — в борта!О если бы Евгений выскочилИз градусника (где Гноится он!)Сапог-то с кисточкой,Рука-то без ногтей…О, если бы прошел он поздними —Вареная крупа —Под зябь взметенными колхозами(Ступай себе, ступай!)!..…Орфей кудлатый на собранииПро торбу говорит,Лучистое соревнованиеСечет углы орбит.При всех высиживает курица,Став лампою, яйцо……Ну как Евгению не хмуритьсяНа этот дрязг, дрянцо?Над верстами, над полосатыми —Чугунный километр.— Доглядывай за поросятами,Плодом слонячих недр!..—Евгений отошел, сморкается;Его сапог — протез.В нем — желчь, в нем — печень парагвайца,Термометра болезнь!(Орфей) — Чего же ты не лечишься?(Евгений) — Я в стекле…—…А мир — высок, он — весок, греческий,А то и — дебелей.Что ж, похвала, начнем уж сызнова(Себе) плести венки,Другим швыряя остракизмаГлухие черепки…
118
Натюрморт — букв. «мертвая природа» (фр).
ПЕРЕПЕЛИНЫЙ ТОК
Самочка галстук потеряла; ищет:Он — у самца, он в росе намок!(…Тут вот я и налаживаю пищик,Маленький мой манок.) Сетка обвисла по бокам лощины. Травы гремят, навело сверчков Так, что небо со всей его вощиной Лезет само в очко.Травы — подсолнуха конечно толще —В руку! В оглоблю!..Ах, нет, не то:Тут — дубовые, клепочные рощи,Вытоптан пяткой ток! Бьет, задыхаясь, от буры, от солнца, Извести в сердце. А ночь — без сна, А глаза в пелене у многоженца, И коротка плюсна.Перья топорщатся, трещат, — их лущат,Их оббивают крылом, ногой,Клювом.Сумрак от ревности веснушчат,—Штопку ведет огонь. Галстук, которым петушок украшен, Скомкан, но желтая выше бровь,— Дракой, шашнями, страстью ошарашен В топоте он дубров.Страусом (киви) наскочил соперник,Новый боец, и — пошло опять,Оттопыренный вспарывать наперник,Жгучее тело рвать… Рвать, но, склероза глухотой не сдержан, Сам-то я в прорву лечу, дрожа, Слыша, как обнажает шея стержень Под черенком ножа.И, сумасшедший, замечаю сверху:Вот он валяется — мой манок;Вот и клетка — неубранная перхоть,Вмятое толокно; Рухнувший навзничь, я очнусь в постели, Вспомню тебя с головы до ног… Как мы в схватке ресницами блестели, Маленький мой Манок!Как отступали пред нами рощи,Чтоб, отступив, захватить в силкиНежность, молодость и (чего уж проще?) —Нитяные чулки!
ПРИЛОЖЕНИЯ
СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ОСНОВНОЕ СОБРАНИЕ
ИЗ КНИГИ «СТИХИ»
«Заплачу ль, умру ли…»
Заплачу ль, умру ли,Я знаю: на век от меня ты ушла…Да как же мне думать — в горячем июлеЗагарная бронза круглит купола!..Забуду ль, узнаюОпять обманувшее солнце степей?..И где луговина хрустально-сквозная,Лесная?.. Разлучную горечь испей…Я — отроком тихим,Ты — бледной Царевной, — зашли в монастырь.Следим жизнь по книгам,При свечке кровавой — Псалтырь.Неведомы светлые страсти,Неведомы нам.— Малиновой схимой не застиИюльский путь к гибнущим дням!1909
ПРИБОЙ
Прибой… Опять, опять прибой!..На скал иззубренный редут,Как кони белые, идутВалы шумящею гурьбой.Но медно-гулкие зубцыНесокрушимые стоят,И мощь владычную таятИх лиловатые венцы.И, не дойдя до их границы,Поникнут волны, гомоня,И сквозь тяжелые ресницыБлеснет вдруг в них струя огня…Вот, как огромные кроты,Валы вдали уже синеют:Там — будто шлемы зеленеют,Там — будто звякают щиты!..И горький запах соли, макуВновь вал безветренный несет…И мнится: конница в атакуНа белых лошадях идет…1909
«С каждым днем зори чудесней…»
С каждым днем зори чудеснейСходятся в вешней тиши,И из затворов душиПросится песня за песней…Только неясных томленийНебо полно, как и ты.Голые клонит кустыВетер ревнивый, весенний…Выйти бы в талое поле,Долго и странно смотретьИ от нахлынувшей болиВдруг умереть…1909
ГОБЕЛЕН
Зима уходила, рыдаяВ сияньи безбурного дня,И следом Весна молодаяПришла, все в лесу зеленя.Овраги гудят и бушуют,Ломая сквозь челюсти лед,И ивы корявые чуютИ Пасху, и с ней хоровод.А солнце лучи, точно струны,К земле протянуло, чтоб петь,И гусли играют так юно,Как звонкая, звонкая медь.А шляхом, как барышня с бала,Фуфыря густой кринолин,Уходит Зима. Ей опала —Завявший в руке георгин!На след осторожно ступая,Уходит от юркой ВесныОбижено даль голубая,Лишь банты от шляпы видны.1909
В ОРАНЖЕРЕЕ
Закат
Отцвели гиацинты и розы…И колокол плачет: по них?..— Ах, цветы те убили морозы,А невесту замучил жених!..Лепестки — эти тонкие пальцы,Что прикалывали к груди брошь…Увяли под утро, страдальцы…И по ком ввечеру ты вздохнешь?..Золотая упала прическа,Развинтились и кудри совсем…И лицо оплывает: из воска!..И замок нечаянно-нем…Печаль по твоем гиацинтеС бледной розой во мне умерла…Вечереющих снов не покиньте:Слитки золота в тканях стекла.1909