Чтение онлайн

Почему эта предустановленная гармония мира по-прежнему возможна, всем ли она дана? Нет ли тут каких фундаментальных и модных различий – сословных, «гендерных», моральных? А вдруг зреть совершенство мира дается только мыслителям, отшельникам либо святым, либо «людям из народа» вопреки непатриотичным горожанам, либо, наконец, борцам за соцсправедливость, бунтарям, святым? По Цветкову, всех этих ограничений не существует, есть только один пропуск к наблюдению подлинной стороны вещей – умение понимать и воспринимать подлинное искусство.

Это стихотворение (по его заголовку назван сборник стихов) для Юрия Цветкова программное, именно так его и квалифицируют все пишущие о его поэзии. Между тем, все здесь обстоит не так просто. Стендаль был утонченным знатоком искусства, его (это легко видеть из книг и статей) увлекало в первую очередь совершенство мастерства, известного ему до последних тонкостей. Это благоговение перед творением художника, конечно, знакомо всякому, кто видел Джотто в флорентийском Санта Кроче, в Ассизи, в капелле Скровеньи в Падуе. Перенос «искусствоведческого» синдрома Стендаля на эмоцию восприятия совершенства жизни, казалось, должен был бы с непреложной логикой содержать религиозную составляющую – например, в духе знаменитого «благоговения перед жизнью» Альберта Швейцера. Но – ничуть не бывало, в «синдроме Цветкова» нет ни малейшей доли трасцендентности. Нет метафизики, нет восхищения техникой художника, актом творения Творца. Что же есть, спрашивается? Что означает эта загадочная формулировка «вот такое же ощущение как впрочем у многих У меня в юности было перед жизнью»? И если это ощущение и вправду дается «многим», в чем тогда особый дар видения нашего поэта – неужели в том, что он способен радоваться простым человеческим радостям?

Это и в самом деле чувство, доступное многим и многим, все тут, как в жизни: излишне уточнять – у Юрия Цветкова на самом деле две дочери, все тут «по правде», не понарошку. Неотличимость художника от обычного человека, его глубокое родство со всеми окружающими – все это зримо противоречит «синдрому Стендаля», доступному лишь тонкому знатоку искусство. В цветковском изначальном и важнейшем чувстве причастности к истинам нет места знаточеству – в этом заключается значимое и смыслотворное противоречие его главной декларации термина, давшего название книге.

Замкнутый круг // Октябрь. 2008. № 9.

Счастливый Юра Цветков // Интерпоэзия. 2011. № 2.

2011 // Интерпоэзия. 2014. № 4.

Синдром Стендаля. М.: ОГИ, 2014.

Помню холодок от самых первых по-настоящему прочитанных строк Чухонцева, очень давних:

Русский поэт рано или поздно непременно приходит к «горациевским» вопросам, запечатленным в пушкинском и державинском «Памятниках», думает и пишет о той инстанции, которая возникает (или исчезает) в его слове, за его словом, после… О том задумывается, что будет в подлунном мире, где будет жив какой-то иной пиит, а пишущего «эти строки» – уже не будет. С Чухонцевым такая предельная, предполагающая взгляд за грань мира сего задумчивость случилась, как видим, если не в самом начале «творческого пути», то все же в пору издания первых (пусть и сильно отсроченных во времени) сборников «Из трех тетрадей» и «Слуховое окно».

Траектория движения смыслов в лирике Чухонцева этим давним стихотворением задана, на мой взгляд, со всею определенностью. Не по нарастающей, но с убыванием громкости, не по пути усложнения и нюансирования стиля, но – в направлении к неслыханной простоте почти косноязычного немногословия, порою значительного молчания, умалчивания о том, что могло бы многим показаться «актуальным», «злободневным», ходким, гарантирующим широкую известность.

Чухонцев – поэт возвращения, мыслитель, всю жизнь думающий несколько первоначальных мыслей, не повторяясь и не полагая эти мысли в новые контексты. Скорее наоборот, заветное и важнейшее в стихотворениях Чухонцева с течением времени очищается от всего необязательного, служебного, факультативного. Это очищение стиля и формы сопутствует и очищению духа, порою зашкаливает за грань рационального, опускается ниже порога привычного интеллектуально-интеллигентского восприятия, граничит в последние годы с интонациями юродивого мычащего всезнания:

Вот она, додуманная мысль, начатая в давнем и поразившем меня стихотворении: как поэт я «весь умру», потому необходимо мыслить и страдать именно здесь, провидческий дар заключается не в прозревании вечного сквозь повседневное и преходящее, а вовсе даже наоборот – в дерзком преодолении интеллектуального и запредельного, в сбрасывании демонстративно метафизического, в отшелушивании возвышенного и нерукотворного, как в той же «Кукушке»:

Возвратиться к первоначальной, примитивной (в высоком, как у Пиросмани и Анри Руссо, смысле) простоте означает не только помыкивание юродивого: поэт готов впасть в глоссолалию подневольного пророческого говорения-бормотания на незнакомых языках, сравняться голосом с щебетом птиц, как в стихотворении, давшем название замечательной книге («Фифиа», 2003):