Чтение онлайн

Что ж, она была логична. Возможно – единственно правильна. Нехороший осадок остался лишь от того, что новая стратегия все еще была достоянием посвященных. Раньше Инда не претендовал на знания первой ступени, а теперь вдруг ощутил себя пешкой в чужой игре – бездумным исполнителем чужой воли. И это было неприятно, не только задевало самолюбие, но и пугало неопределенностью чужих целей. Инда неожиданно для себя понял, что не доверяет решениям децемвирата, но не потому, что они неверные, а потому, что цели Афранской Тайничной башни совсем необязательно совпадают с целями всего клана чудотворов и совсем необязательно хороши для Обитаемого мира. И даже скорей не совпадают и не хороши, иначе не имело бы смысла скрывать их даже от тригинтумвирата.

Мысль вывела Инду из равновесия, он хотел точно знать, что это за цели, именно знать, а не догадываться. Впрочем, рефлексировал он не долго, решив, что пока с него хватит догадок: не так сложна головоломка.

Одна из этих догадок не давала Инде покоя: получалось, что Вотан еще в 422 году действовал в соответствии с этой стратегией – подписав липовый отчет чудотворов о посещении восьмилетнего Йоки Йелена. Чтобы никто раньше времени не заподозрил в нем столь сильного мрачуна? Еще в 422 году Вотан намекнул кураторам Млчаны, что не стоит тратить время на девочку-колдунью, ставшую впоследствии приемником Врага.

И сказочник был совершенно прав: профессор Важан оставался неприкосновенным именно потому, что мог создать гомункула, способного прорвать границу миров. Наверное, он был не единственным мрачуном, проводившим такие опыты, но именно его опыты увенчались успехом. Значит, не для своего кураторства над Йокой Вотан расчищал путь – для кураторства Важана. Да, сбрасывать энергию в Исподний мир Йока мог под руководством чудотворов и Мечена, но чтобы он мог прорвать границу миров, ему требовался совсем другой наставник. А еще – ненависть к чудотворам и желание любой ценой прорвать границу миров. Что ж, Вотан добился своего… Но это означает, что он давно знал о той стратегии, о которой Инда не догадывался до последнего, а мог бы догадаться, и догадаться давно! Что мешало Инде понять это несколько лет назад? Обрушить свод – слишком просто. Просто и чудовищно. Инда же искал менее радикальных решений, более сложных путей. Он считал, что их надо искать до последней минуты. Но все, до чего он пока додумался, – крохотные островки жизни под силовыми полями…

Вряд ли в децемвирате кто-нибудь всерьез относился к откровению Танграуса, по которому сначала рухнет свод и лишь после этого Враг прорвет границу миров, а потому миссия оборотня из Афранской Тайничной башни должна была выглядеть сомнительной. Неужели Гроссмейстер играет с Индой и лишь исполняет его прихоть прижать оборотня к ногтю? Или есть еще что-то, о чем Инда пока не догадался? Уход «Охранителя» в Исподний мир никому не был нужен теперь, когда Йока Йелен делал то, что выгодно всем: ослаблял давление на свод по мере своих возможностей и готовился прорвать границу миров. Скорей всего, это решение децемвирата следовало все-таки отметить как неразгаданную часть головоломки. В этой неразгаданной головоломке Инда чуял опасность, именно чуял, даже не осознавал.

Дождь лил и лил, но Волчок решил, что это ему на руку, и опустил капюшон пониже.

Коней продавали за Козьей башней, на широком утоптанном поле. Хстов просыпался рано: когда Волчок выбрался из города, торговля шла вовсю. Он, прямо сказать, был никакой всадник и в лошадях разбирался плохо, поэтому всерьез опасался, что на базаре его обведут вокруг пальца. Оставалось уповать на белую кокарду и страх деревенских продавцов перед гвардией.

Ему достался вороной мерин арутской породы – легконогий, трепетный, с блестевшей на дожде шкурой. Волчок взял его вместе с седлом и сбруей, прокатился тут же, на глазах бывшего хозяина, – арутский скакун показался ему слишком неустойчивым… Рысь у него была жесткой, тряской, зато когда Волчок выехал на Волгородский тракт и пустил коня вскачь, тот полетел вперед птицей.

Через час, проехав не меньше четырех лиг, Волчок думал, что поменять конька нетрудно, а вот кто поменяет его самого? С непривычки он устал так, будто пробежал эти четыре лиги бегом, да еще и с грузом за плечами. Он еле-еле вылез из седла и едва не упал: колени тряслись и подгибались, поясница болела – последнюю лигу каждый шаг лошади был похож на удар палкой по почкам.

На постоялом дворе арутского мерина поменяли на гнедую кобылку – и здесь Волчок точно продешевил, потому что хозяин кобылки не взял за обмен ни грана и остался очень довольным. Нужно было поесть, но кусок не пошел в горло, Волчок глотнул хлебного вина – чтобы разогнать усталость – и снова взобрался в седло, проклиная Огненного Сокола и записку для Красена.

Кобылка оказалась плохо выезженной, пугливой и своенравной. Будь на месте Волчка опытный всадник, он бы заставил ее слушаться поводьев, да и сам Волчок справился бы с ней, если бы не так устал. В двух лигах от почтовой станции их нагнала карета – быстрая, грохочущая. Да еще и возница гикнул, проезжая мимо, – от радости, что обогнал верхового. Кобылка шарахнулась в сторону, поскользнулась в грязи на краю дороги, и Волчок вывалился из седла, зацепившись за стремя: ударился головой о землю и не удержал повод в руках.

Кобылка сделала круг, словно издеваясь, Волчок вскочил и едва не ухватил ее за гриву, но лошадка отпрыгнула вбок и что есть духу припустила по тракту назад, к своему хозяину. Волчок, конечно, попытался ее нагнать, но получилось у него плохо.

До следующей почтовой станции было три лиги, но Волчок посчитал, что лучше двигаться вперед, чем возвращаться. Нужно было идти шагом и ждать попутных лошадей, но после скачки казалось, что он еле ползет, и потому он побежал – это было не намного быстрей, но все же быстрей.

Спаска, как всегда, проснулась поздно и проснувшись сразу поняла: сегодня что-то произойдет. Такое бывало с ней иногда: сердце билось сильнее, по телу бежали мурашки и хотелось встать с постели и начать танцевать. Может быть, она обманывала сама себя, но ей казалось, что сегодня она увидится с Волче. Славуш рассказал, что Волче снова был на Змеючьем гребне, но уехал или нет – неизвестно. Может быть, он сможет прийти в замок? Хотя бы на несколько минут…

Спаска открыла окно, выходившее на болото. Из него нельзя было посмотреть на Змеючий гребень, и, наверное, поэтому ее так тяготило заточение. Два стражника неотлучно стояли перед дверью, выходившей во двор, и еще один прохаживался по коридору, ведущему в покои Милуша.

Выйти бы на стену, только посмотреть на север: вдруг Волче идет в замок? Впрочем, если бы он и пришел, то лишь к вечеру, когда упадет туман. Спаска все равно посматривала в окно, но увидела только Свитко, который к обеду возвращался в замок с корзиной трав.

Славуш сам провожал ее к Милушу, где они обедали втроем, и Спаска уговорила его пройти по стене.

– Можно подумать, я злой тюремщик… – ворчал Славуш по дороге.

– Ты и есть злой тюремщик, – улыбнулась Спаска. – А я – прекрасная царевна, запертая в башне. Славуш, но я же не могу сидеть в четырех стенах! В самом деле, как в темнице!

– Сегодня утром стража видела, как сокол убил голубя, который летел в замок. И какую весть нес голубь, мне неизвестно. А я доподлинно знаю, что вокруг замка шныряют люди из Особого легиона. Так что будешь сидеть в темнице как миленькая.

– Славуш, среди бела дня никто из гвардейцев на стену не полезет. – Спаска обиженно сжала губы. – Другое дело ночью. Ночью охраняй меня сколько захочется.

Нет, Волче не шел к замку, сколько Спаска ни всматривалась в даль. Ей не хотелось уходить со стены, но Славуш поторопил – он волновался, оглядывался по сторонам, тоже присматривался и вздохнул с облегчением, когда Спаска направилась к лестнице.