Чтение онлайн

Мальчишка отшатнулся, его глаза заметались – от равнодушия не осталось следа.

– Профессор, вы чего? Вы решили, что я вас в чем-то виню? Да вы-то тут при чем! Это оно! Оно догадалось, что я ему угрожаю, что я могу его убить, и оно мне этого не позволит!

Столь эмоциональный выкрик потребовал от Йелена дышать глубже, он зажмурился от боли и задышал часто и сбивчиво.

– Погоди. Не горячись. Я же говорил – из крайности в крайность. Внерубежье не умеет ни думать, ни чувствовать. Оно неживое, оно действует по физическим законам. Ты для него – лазейка в Исподний мир, как дырочка в надувном мяче, через которую бьет крепкая струйка воздуха.

– Умеет! – Йелен приподнялся на локтях. – Оно… живое. Я слышу его. И Спаска тоже слышала его, спросите у Змая.

– Йелен, это фантазия. И твоя, и Спаскина. Не спорю, в любом природном явлении можно разглядеть черты разумности, одушевленности. Наши далекие предки недаром очеловечивали природу.

– Профессор, скажите, а вы совсем не верите в абсолютное зло? – тихо спросил он, будто поразившись внезапной догадке.

– Абсолюта вообще не может существовать, это противоречит здравому смыслу, – привычно фыркнул профессор. – И зло – категория морали, она не применима к явлениям природы. Я бы сказал, она вообще не применима к явлениям, только к поступкам. И только в рамках взаимоотношений людей.

– Но… А что если Внерубежье и есть то самое абсолютное зло?

– Нет, Йелен. Не надо считать злом то, что всего лишь враждебно некоторой группе людей на ограниченном временном промежутке.

– А знаете, профессор, Йока Йелен в чем-то прав, – со двора неожиданно раздался голос Змая, а потом тот откинул занавеску с открытого окна и заглянул в спальню. – Хотя из всех присутствующих именно мне особенно противны философствования на тему добра и зла.

– Так в чем же он прав? – Ничта тяжело повернулся к окну всем корпусом.

– Это воплощенное зло чудотворов. Накопленное и воплощенное. Это как раз тот случай, когда людские деяния становятся явлениями природы и оборачиваются против людей. Болото Исподнего мира тоже воплощенное зло чудотворов. Оккультизм же рассматривает понятие эгрегора, не вижу никаких препятствий для рассмотрения Внерубежья как некоего эгрегора, основу которого составляет зло в человеческом понимании.

– Оккультизм рассматривает эгрегор лишь в рамках антропософии. Эгрегор есть порождение человека и немыслим вне человека.

– А Йока Йелен что, не человек, что ли? Я хочу сказать, что его собственный эгрегор, эгрегор Вечного Бродяги, – замечу, изначально созданный автором второго Откровения Танграуса и доведенный до воплощения вами, профессор, – вполне может вступать во взаимодействие с эгрегором Внерубежья.

– Я не вполне понимаю, к чему ты клонишь… – усмехнулся профессор.

– А, к чему клоню? Даже не знаю: то ли Йоке Йелену приятно сражаться с абсолютным злом, то ли наоборот – страшно выступить против абсолютного зла. Так что у меня никаких личных мотивов – только собственное мнение.

– Мне не страшно. И не приятно, – проворчал Йелен. – Вы прекрасно знаете, профессор, что если оно не убьет меня сейчас, то сделает это потом, когда я попробую прорвать границу миров. Оно убьет меня молнией.

В его словах не было детского отчаянья, Йелен снова был спокоен, и от этого спокойствия Ничту передернуло. В отличие от Цапы, он редко видел сходство Йелена с Мирной, но в этот миг оно бросилось в глаза. «Многие женщины умирают родами, Ничта, многие соглашаются на рассечение чрева ради жизни своих детей». Нет, не ради жизни своего ребенка Мирна пошла на смерть. А ради чего? За что умерла старая Сретенка, спасая жизнь крошечному мальчику, вынутому ею из чрева росомахи? За что обрекла на одиночество и безумие своего родного внука? Ради того чтобы Йелен мог умереть, прорвав границу миров.

– Я никогда не скрывал от тебя смертельной опасности, исходящей от молнии, – сказал Ничта, подумав. – Одно дело – зависимость от энергии Внерубежья, совсем другое – прорыв границы миров. Ты не солдат, у меня нет права заставить тебя идти на смерть. И несмотря на жертвы, которые окружали твое рождение, я и не думал утверждать, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты сам будешь решать, согласен ли рисковать жизнью.

– Вы не понимаете… – пробормотал Йелен сквозь зубы. – У меня нет выбора.

Не страх – смертная тоска сквозила в словах мальчишки.

Этот сон был полон мутных видений: топот ног и копыт, зов болота, скрежет камня и железа, скрип колес. Голоса, далекие и близкие, но непонятные. Боль и тошнота. Чужие руки на теле. И ледяной, парализующий ужас. От этого сна хотелось очнуться, но тело не слушалось, веки не поднимались, горло не могло издать ни звука, даже мизинцем пошевелить и то не получалось.

В этом сне Спаска забыла, кто она и как ее зовут. Долго не могла открыть глаза, слушая грохот колес и мягкий быстрый цокот множества подков. Она не могла и не хотела вспоминать, что такое карета и лошадь. Что такое окно, в которое льется свет. Что такое пол и потолок. Почему она сидит, а не лежит. Почему так сильно тошнит, почему свет из окна режет глаза. Почему так больно рукам за спиной. Кто эти люди, сидящие вокруг нее.

– Я взял все, что возле зеркала лежало.

– Это можешь выбросить, это ее сестра носила. И это тоже.

– А это?

Свет из окна осветил чужие руки, насквозь прошел через сиреневый камень в форме человеческого сердца, закованного в золотой ромб. Вдовий камень… И еще до того, как вспомнить, что этот камень называют вдовьим, Спаска закричала:

– Нет, нет, не смейте, не трогайте! Отдайте мне, отдайте сейчас же!

– Это подарок? – К ней повернулся человек, лицо которого было удивительно знакомо. Он был похож на Волче. Чем-то. Тем, что умел лгать и оставаться хладнокровным, если нужно. Волче. Спаска еще не вспомнила своего имени, но его имя, наверное, даже и не забывала.

– Отдайте… – тихо повторила Спаска и закусила губу.

– Это отец тебе подарил? – как ни в чем не бывало спросил этот человек.

– Нет, не отец.

– А кто? Жених?

– Отдайте…

– Я слышал, он служит в гвардии. Может, я его знаю?

Муравуш. Этого человека звали Муравуш. Он убил Верушку. И бабу Паву. И Бурого Грача. И теперь хотел услышать имя Волче. Он не отдаст подвеску, что бы Спаска ни сделала. Милуш прав – она глупая девчонка. И есть только один способ не быть обманутой, не сказать лишнего: молчать. Не говорить вообще ничего. Ни слова. О чем бы ее ни спросили, что бы ни пообещали. Чем бы ни пугали.