Чтение онлайн

Магнетизер улыбнулся самой доброй улыбкой, какой только располагал, и взял бедняжку за руку.

– Барышня, не бойтесь. Никто с кашей вас не съест. Пойдемте к столу. Вы озябли?

Она кивнула и беззвучно расплакалась.

– Града, принеси чашку, пока греется кипяток. – Изветен посмотрел на него и покачал головой. – Разве так нужно обращаться с девушкой? Вот что значит расти без матери, судья, – никакого преклонения, трепета, уважения… Садитесь, барышня. Возьмите монпансье – и сразу не захочется плакать.

Магнетизер накрыл плечи девочки шерстяным пледом и незаметно снял с нее ужасную панаму.

– Небесное создание… – вздохнул он, подвигая ей стул.

Горен вернулся с чашкой поразительно быстро и заявил, усаживаясь за стол:

– Изветен, я ревнив.

– Да ты балбес, Града, я ей в дедушки гожусь… – хмыкнул магнетизер. – Куда уж мне через перила, да со второго этажа…

Звонка следила за Йерой почти три недели – после того как обошла все частные лечебницы в Славлене и окрестностях. У нее, конечно же, не было авто, сначала она добиралась поездом до Светлой Рощи, потом – до Завидного, и каждый раз встречала Йеру все ближе и ближе к Надельному. Йера восхитился ее упорством, а Изветен все бормотал себе под нос: «Бедняжка, после этих мытарств пережить такой ужас…».

– Какой ужас, вы о чем? – спросил Горен.

– Как какой? Встретиться с крысами в темном дворе, конечно!

– Это были ежи, Изветен!

– Града, неважно, кто это был, – наши страхи для нас гораздо важней реальности. Я же уступил тебе комнату в мансарде…

– Иди спать, Дмита, – сказал Ничта, войдя в спальню Йелена.

Мален был верным другом – дежурил тут целыми днями. Читал Йелену вслух, развлекал разговорами. А тот почти не вставал с постели с того дня, как оказался в центре воронки. Его одержимость сменилась апатией, он лежал неподвижно и разглядывал потолок, вяло и невпопад отвечал на вопросы и, казалось, не понимал происходящего. Но слышал уже лучше, да и Черута говорил, что его жизни точно ничто не угрожает.

– Йелен, как ты себя чувствуешь? – спросил Важан, присаживаясь на стул возле его постели.

– Нормально, – ответил тот равнодушно.

– У тебя что-то болит?

– Мне больно дышать.

Дыхание его в самом деле было поверхностным, но Черута говорил, что это из-за сломанных ребер, что с легкими все в порядке. Однако стоило Йелену подняться и пройти несколько шагов, как он задыхался, у него темнело в глазах и кружилась голова – не только от нехватки воздуха, но, по-видимому, из-за повреждений внутреннего уха.

Каждый вечер он рвался за свод, и даже если Охранитель помогал ему туда добраться, Йелен все равно не мог выйти в межмирье, не мог расфокусировать взгляд, не мог пить энергию – его тошнило до рвоты, а сломанные ребра и одышка делали его страдания невыносимыми. Никто не чинил ему препятствий, хотя профессор иногда подумывал о том, чтобы запретить Йелену чересчур мучительные эксперименты, и запретить с единственной целью: тогда парень будет винить во всем своих наставников, а не себя самого и свою слабость. Впрочем, Ничта не считал такого рода игры полезными для душевного равновесия: самообман – это не конструктивно.

Профессор опасался чего-то похожего на наркоманическую ломку, уверенный, что Йелен теперь не сможет обходиться без ежедневного вливания энергии Внерубежья, но он ошибся: если речь и шла о ломке, то только душевной, нервической. И выражалась она, как ни странно, в апатии, заторможенности – неподвижный взгляд Йелена пугал профессора, как совсем недавно его пугала одержимость мальчишки.

На вопросы он отвечал нехотя, равнодушно, односложно – не жаловался, а констатировал факты. Йелен с легкостью говорил с учителем о своих победах и даже готов был поделиться сомнениями, но не мог смириться с поражением, даже маленьким, вынужденным отступлением. А ведь несколько дней назад казалось, что Йелену вообще не нужен наставник… На пути побед наставник никому не нужен. Ничта знал, что требуется сильному ученику, как подтолкнуть его вперед и вверх, как заставить добиться высоких результатов, – но совершенно не умел поддержать упавшего духом, разуверившегося в себе подростка.

– Йелен, газовая эмболия – гораздо более опасная штука, нежели считает Черута. Ты в самом деле был на волосок от смерти, от перепада давлений у тебя вскипела кровь и разорвались альвеолы. Ты знаешь, что такое альвеолы?

– Раньше вы не спрашивали, считали, что я должен догадываться сам… – проворчал Йелен.

Ничта пропустил замечание мимо ушей.

– Альвеолы – это легочные пузырьки. Относительно давления окружающего воздуха давление внутри них резко возросло, и часть из них разорвалась. Поэтому теперь тебе тяжело дышать. Но это скоро пройдет. А вот пузырьки воздуха, которые попали в кровь, могли вызвать появление сгустков крови. Возможно, ты плохо себя чувствуешь именно из-за того, что тромбы закупоривают какой-нибудь важный сосуд.

Он старался говорить с участием – насколько умел, конечно. Он хотел показать, что его беспокойство непритворно. Впрочем, оно в самом деле притворным не было.

– Мне совершенно все равно, почему я плохо себя чувствую. – Йелен презрительно изогнул губы. – Я плохо себя чувствую не из-за ваших дурацких альвеол и не из-за дурацких пузырьков в дурацких сосудах…

Сказанное понравилось профессору больше, чем все предыдущее, – несмотря на то, что говорил Йелен более чем спокойно.

– А из-за чего же, по твоему мнению?

– Из-за того, что я хотел выпить воронку и не смог. Не смог, понимаете? – Голос Йелена был тихим и ровным, но Ничта почувствовал вдруг, что в душе у мальчишки закипают страсти, – и апатия служила щитом, прикрывшим его от собственных страстей. Так ли нужно было рушить этот щит?

Сказать сейчас, что его предупреждали об опасности, было бы неэтично…

– Это не последняя воронка, которую тебе не выпить, – в тон ему ответил Ничта. – Не вижу причин для душевных терзаний.

– А с чего вы взяли, что меня что-то терзает? – Губы Йелена снова изогнулись. – Верней, да, терзает. То, что я не могу выйти за свод. Но более ничего, уверяю.

Он говорил так, будто отвечал выученный урок. Так, будто из-за ерунды препирался с учителем в классе.

– Йелен, то, что с тобой произошло, лишь неосторожность, некоторая переоценка сил. Тебе не нужно вбирать в себя всю энергию Внерубежья, твоя победа над ним состоит не в этом.

– Победа? – Парень вдруг оскалился. – О какой победе вы говорите? Я не могу его победить, оно сильней меня. Оно меня убьет.

Ничта зажмурился на секунду, так страшно прозвучали эти слова. Если бы Йелен их выкрикнул, прошипел сквозь зубы, вложил в них хоть какое-то чувство – злость, страх или отчаянье, например! Тогда было бы ясно, что его нужно лишь утешить, попытаться убедить в обратном, – и он бы с радостью поверил в это обратное. Но Йелену не требовались разубеждения, а потому его слова прозвучали как обвинение. Обвинение его, Ничты Важана, в том, что он создал гомункула, обреченного на смерть, и теперь толкает его к смерти.

– Вечно подростки бросаются из крайности в крайность, – хмыкнул профессор. – Третьего дня ты мнил себя абсолютно непобедимым, теперь ты считаешь себя абсолютно побежденным. Одно маленькое поражение на пути побед – и ты готов сложить оружие.

– К сожалению, я не могу сложить оружие. Я зависим от энергии Внерубежья и не в силах от нее отказаться.

И это тоже было обвинением.

– Йелен, помнишь наш разговор об альтруизме и ответственности? Я создал тебя таким, какой ты есть. И я вполне осознаю, на какой риск тебя толкаю. Извиняться перед тобой я не намерен, зарекаться я не стану, но могу пообещать тебе совершенно определенно: я приложу все усилия, чтобы ты остался в живых.