Чтение онлайн

И он придет снова – как только суета на площади утихнет.

В первый раз она отошла от Волче, когда ему было так плохо, когда он нуждался в ней… Но… она боялась упустить время.

Начальника внутренней стражи Спаска отыскала очень легко, он не суетился, а лишь отдавал приказы. К Спаске все здесь относились с благоговением – Государь дал понять своим людям, насколько она важная персона. Не то что в замке Милуша, где ее никто и слушать бы не стал.

– Пожалуйста, если кто-то из ваших людей увидит поблизости человека с соколом на краге – немедленно дайте мне знать.

– Вы говорите про Знатуша Огненного Сокола? – почтительно переспросил начальник стражи.

– Да, конечно.

– Хорошо, мы постараемся разглядеть его издали. – Он с достоинством кивнул – будто поклонился.

Но ни в тот день, ни на следующий Огненный Сокол возле башни не появился – или стражники просто его не увидели. Он снился Спаске – она просыпалась, словно от толчка, и долго не могла уснуть, сжимая кулаки и кусая губы: во сне этот человек смеялся. Он смеялся над Волче. И стоило Спаске немного успокоиться и задремать, как ее снова подбрасывал с постели голос: «Я видел страх на лице бесстрашного человека, и я рад этому». Тогда она выходила из своей спальни и садилась к Волче в изголовье, на перины, постеленные возле его кровати, будто надеялась защитить его от этих слов. И снова слышала: «Ты позавидуешь казненным на колесе». От этих слов защитить Волче она не могла.

Четыре ночи этот человек преследовал ее – и Спаска не хотела знать, что преследует ее не Огненный Сокол, а воспоминание Волче, которое она увидела тогда, когда его напугал крик птицы за окном.

Она колдовала теперь ближе к рассвету – ритуал, придуманный Государем, заканчивался восходом солнца. Пожалуй, в тот раз Спаска оставила себе слишком много силы Вечного Бродяги, – а может, четыре бессонные ночи привели ее к какому-то странному горячечному волнению, отчего внутри дрожала каждая жилка и сердце стучало ненормально быстро и неровно. А ведь обычно она еле-еле спускалась с башни вниз, так уставала…

Уже внутри башни, на ступеньках ее встретил начальник стражи и, поддержав ее под руку, тихо сказал:

– Вы просили предупредить, если появится Огненный Сокол…

– Да, – медленно ответила Спаска, поворачивая голову. – Он здесь?

Внешне она была совершенно спокойной, даже вялой, но сердце заколотилось еще быстрей, внутренняя дрожь стала невыносимой…

– Его заметили на углу Застенной улицы.

– Он один? – равнодушно спросила Спаска.

– Нет, с ним гвардейский разъезд. Гвардейцы всегда бывают на площади во время ритуала.

– Проводите меня к нему, – сказала Спаска так, чтобы у начальника стражи не возникло даже мысли ей отказать.

Он не отказал. Заметил лишь, что это очень опасно, но не отказал. И собрал многочисленную стражу, которая обступила Спаску плотным кольцом.

Горячка и волнение исчезли, будто их и не было, по жилам побежала холодная змеиная кровь – колючая, как шуга перед ледоставом. И сердце забилось вдруг ровно, только тяжело и громко, стоило ступить на мостовую Тихорецкой площади.

Даже Огненный Сокол, столь проницательный и всеведущий, не ожидал появления Спаски на площади. Солнце уже осветило верхушку башни, но еще не заглядывало за крепостные стены, свет вокруг был сумеречным и холодным. Армейцы расступились по знаку Спаски, и она увидела этого человека – он сидел в седле, и сокол держался когтями за его крагу.

И тут Спаска поняла, какое это упоительное чувство – ненависть. Особенно ненависть, подкрепленная силой. Неужели отец мог держать ее в узде? Ей невозможно сопротивляться, она, как вино, дурманит голову, и это сладко, сладко! Дыхание становится легким и глубоким, тело собирается и превращается в пружину.

«Ты позавидуешь казненным на колесе», – прозвучало в голове, доводя ненависть до исступления. И то, что еще минуту назад было болью и ужасом, обернулось неистовой страстью, безумием, самозабвением. Спаска шагнула вперед, сглотнув и подобравшись. Сила Вечного Бродяги комом встала в горле.

Капитан увидел ее, и на лице его мелькнуло удивление. Радостное удивление. Он отстегнул прикрепленную к краге цепочку и взмахнул рукой – сокол с жалобным и резким криком взвился над площадью. Разъезд перестроился – гвардейцы смотрели не на Спаску, а на ее телохранителей.

– На что ты надеешься, Огненный Сокол? – спросила Спаска, и голос ее прозвучал удивительно громко, эхом разошелся по площади, заглушил ропот военных и стук железных подков по камню. – Чему радуешься?

Может быть, где-то и прячется лучник, высматривающий Спаску в окнах башни. Но место, удобное для выстрела по окнам, вряд ли подходит для выстрела в угол площади. И вокруг стоит сотня армейцев, каждый из которых посчитает своим долгом закрыть Темную богиню собой.

Огненный Сокол не ответил, не отвел прищуренных глаз, лишь кивнул в знак того, что слышит. На площади вдруг стало очень тихо, смолк даже перестук копыт.

– Ты умрешь, – сказала она. – И я жалею только о том, что ты умрешь легко и быстро.

Он не шевельнулся, лишь конь под ним переступил с ноги на ногу. И полуулыбка не исчезла с его лица. Он не боялся, потому что не сомневался в своей правоте. А Спаске очень хотелось увидеть его страх.

– Ты не пожалеешь и лошадь, что подо мной? – усмехнулся он и посмотрел на Спаску сверху вниз. Он понимал, что сейчас умрет. Он ни на что не надеялся. И все равно усмехался.

– Мне нет дела до лошади, – тихо сказала она, но голос ее разнесся по всей площади.

Какое это упоительное чувство – ненависть… Гвардейцы, сопровождавшие Огненного Сокола, подались назад, кто-то дернул поводья сильней, чем надо, и два или три коня, заржав, вскинули вверх головы. До гвардейцев Спаске тоже не было дела.

Он продолжал считать себя правым. Он не боялся смерти. Словно всегда знал, где и когда умрет. И за что…

Его уверенность Спаску не остановила. И комок силы, который она бросила ему в грудь, мог бы своротить ограждение на Тихорецкой башне – Огненный Сокол вылетел из седла, разбиваясь о каменную стену дома за спиной, его конь перевернулся и грузно упал на мостовую, ломая хребет, еще четыре лошади опрокинулись, придавив седоков, двое гвардейцев разбили головы о камни брусчатки. Ржали испуганные кони, отпрянувшие в стороны, вскрикивали раненые, звали на помощь придавленные лошадьми. Спаска смотрела только на Огненного Сокола – его мертвое тело с расколотым черепом сползло на землю, оставляя на стене широкую кровавую полосу.

И в эту секунду сверху раздался отчаянный крик – полный нечеловеческой муки, пронзительной безысходности… Сокол камнем упал с небес, в последний миг расправил крылья и закричал снова, опустившись на тело хозяина. Он кричал так, как когда-то кричала Спаска, увидев под ногтями мамину кровь… Он не умел плакать, а потому кричал.

Любовь – это боль и страх…

Спаска прикрыла глаза и почувствовала, что падает, – ненависть еще холодила кровь, но сил уже не оставалось. Кто-то из армейцев подхватил ее на руки, ряды стражников сомкнулись со всех сторон, закрывая от нее безобразную картину – хрипящих коней, убитых людей и сокола, кричащего на груди мертвого хозяина.

По лестнице наверх ее несли на руках, но у дверей она попросила поставить ее на ноги – боялась, что напугает Волче. И стоило открыть дверь, как в узкие окна снова стал слышен крик сокола – горький и безнадежный.

Волче не спал и косился на окно.

– Это Рыжик кричит? – спросил он Спаску, словно обо всем догадался. В его голосе не было ни страха, ни злорадства, ни удивления.

Она кивнула. Рыжик… Если бы он сказал «сокол» или «птица»… Нет, Спаска не жалела о сделанном, но вместо радости ощутила опустошенность и… что-то похожее на чувство вины. Ей хотелось плакать.