Чтение онлайн

Вездеход топтал колесами несжатую рожь, золотую в желтом свете, под серебряной дымкой тумана, – мять ее показалось вдруг кощунственным… А впрочем – в нынешнем году урожай пожнет Внерубежье. И все-таки Инда взял немного правее – к кромке Беспросветного леса, где ничего, кроме бурьяна, не росло. И вскоре увидел огонек впереди – издали он показался маленьким, будто горящая на подоконнике свечка. Прошло не меньше получаса, прежде чем стало понятно, что это огромный костер, разведенный в короне Тайничной Башни, что-то вроде маяка, ориентира в темноте. Инда подумал лишь, не забыли ли убрать с верхней площадки фотонный усилитель, прежде чем развести огонь…

– Осторожней, Хладан! – сказал вдруг Пущен с необычайным для него проворством – обычно он цедил слова медленно и долго готовился, прежде чем раскрыть рот.

Инда притормозил – перед вездеходом заметалась серая тень, которую он принял было за собаку, и пришлось остановиться.

Нет, не собака – зверек стал на месте, повернулся мордой к свету, прижав уши к голове, и ощерился. Росомаха. Будто заступила дорогу вездеходу. Будто между Вечными Бродягами обоих миров существовала связь, будто Йока Йелен не только имел с росомахами кровное родство, но и состоял под их защитой… Будто росомаха знала, куда и зачем направляется Инда. И было ее поведение тем удивительно, что осторожный и чуткий зверь должен бояться воя магнитных камней и, тем более, света солнечных. Зубы у нее были длинными (слишком длинными для такого маленького зверя) и ослепительно белыми. Однако росомаха не долго показывала Инде зубы – сорвалась с места и исчезла в темноте.

– Нехорошая примета для чудотвора? – с усмешкой спросил Пущен.

– Вы верите в приметы? – Инда изобразил удивление.

– Нет. Но опыт показывает, что нехорошие приметы сулят неприятности и тем, кто в них не верит.

– Это метафизика, Пущен, – осклабился Инда.

– Никакой метафизики: проверка предположений опытом, чисто научный подход.

Инда тронул вездеход с места – до Тайничной башни оставалось меньше четверти лиги, но время двигалось к полуночи.

– Какое сегодня число, Пущен? – неожиданно спросил он.

– Десятое.

– Десятое… Завтра одиннадцатое…

Пущен не удостоил эти слова даже кивком. Что-то связано было с этой датой, что-то из истории… Инда встречал ее неоднократно. Одиннадцатое сентября двести семьдесят третьего года.

– Пущен, вы не помните, что у нас произошло в этот день в двести семьдесят третьем году?

– В школе я не успевал по гуманитарным дисциплинам, – ответил тот.

Нет, не в школе, – Инда слышал об этой дате совсем недавно. Причем неоднократно. Точно! От любителя истории Исподнего мира Крапы Красена – от кого же еще? В ночь на одиннадцатое сентября Цитадель забросали кусками мяса чумных трупов, этот день считается у них днем падения Цитадели (хотя по факту пала она через несколько недель). Ирония судьбы? Закономерность? Жребий? Как верно заметил сумасшедший Йелен (старший Йелен), не Исподний мир идет на них войной – возвращается украденное ими богатство.

С тех пор как доктор Назван поселился в Тихорецкой башне, Спаска уверилась в том, что Волче будет жить, и мучивший ее страх окончательно вытеснила поглотившая все ее существо жалость к нему: любовь – это боль и страх, и если отступает страх, его немедленно сменяет боль. А еще Спаске не давали покоя мысли, что она в жизни Волче – не самое главное. Даже отец говорил, что Волче ее никогда не разлюбит, раньше она не знала ревности, не могла себе представить, что он может взглянуть на другую женщину, – а теперь ревновала его к жизни, миру, Государю, и ревность эта тоже причиняла боль.

В ту ночь Спаске не спалось и почему-то страшно было уходить в свою спальню, и она, как всегда, сидела возле Волче, легонько, одним пальцем, гладила его лицо.

В башне пахло необычно и терпко – запах свежего смолистого дерева опалубки мешался с непривычным пока запахом залитого в нее три дня назад искусственного камня. Спаске нравился этот запах – наверное, потому, что рецепт искусственного камня передал Государю отец. Или потому, что возводимый кожух, серый и некрасивый, должен был защитить Волче, когда ветра Верхнего мира обрушатся на Хстов. Она знала, что искусственный камень застывает быстро, но прочным становится нескоро, – в замке об этом было много разговоров, и теперь про себя Спаска уговаривала «отцовский» камень застывать скорее.

Волче не спал, не говорил ничего – только смотрел на нее, и от его взгляда отступала мучившая Спаску ревность.

Она все же набралась смелости и спросила:

– Скажите, а если бы Государь захотел на мне жениться – вы бы меня ему отдали?

– Нет, – ответил Волче. Не думая ответил. Может быть, он и лгал, – но Спаска слишком сильно хотела ему верить. – Ты же не вещь, которую можно передавать с рук на руки.

Он сказал это и испугался. Подумал и испугался.

– А ты бы хотела быть Государыней?

– Нет. Мне кроме вас никто не нужен, вы не бойтесь. Это я бояться должна, что вы ради своего Государя и от меня можете отказаться, вы ради него от чего хотите откажетесь…

– Глупая девчонка… – Он улыбнулся.

– Почему?

– Потому что глупости говоришь.

– Я подумала недавно… Вы не думайте, я все понимаю. Татка такой же, и Славуш… Я понимаю, что я для вас – не самое главное. И знаете еще что? Если бы я была для вас самым-самым главным, вы были бы совсем другой человек. – Она помолчала и добавила: – Совсем не тот человек…

Он снова улыбнулся – но по-другому, еще лучше. И в этот миг что-то ударило Спаску изнутри. Нет, не изнутри – из межмирья. Это было похоже на зов Вечного Бродяги, но на этот раз он ее не звал – она точно знала, что Йока Йелен спит.

Спаска отстранилась от Волче и заглянула в межмирье. Огромные крылья силы, стоявшей за спиной отца, хлопали беспорядочно и яростно, будто хотели пробиться в один из миров. Восемь змеиных голов шипели зловеще, изготовившись к выпаду, когти скребли пустоту под собой – она была страшна, эта сила, страшна и неудержима.

«Бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты – бог этого мира, докажи им, что ты бог!»

Равнодушные мясники на куски рубят раздутые трупы – черная смерть летит за стены города и шлепками прилипает к брусчатке… Политые кровью черные стены Черной крепости порастают мхом, и только тени бродят меж пустых домов; белые кости гниют в логе Змеючьего гребня – и только тени колышутся над ними, только тени…

Горит в огне крылатая колесница, один за одним вспыхивают увившие ее бумажные цветы, чернеют и съеживаются крылья деревянного коня. И горит привязанный к колеснице человек (вкус горелого мяса), и беззвучно дрожит воздух от его крика, трогая змеиную кожу…

Узкий стилет входит в угол глазницы ребенка и разрывает нити, делающие человека человеком, – превращает его в подобие чудотвора. За толстыми и высокими каменными стенами толпятся человекоподобные скоты – пускают слюни и пробуют на вкус собственные экскременты.

Льет дождь… Бесконечный дождь, превративший мир в болото. Чтобы злые духи, отнимающие у людей сердца, могли осветить свой мир солнечными камнями.

Эта сила – ненависть! – убьет отца! Спаска вспомнила, как упоительна ненависть, подкрепленная силой. Любовь – это боль и страх, ненависть – сладость, восторг и самозабвение. Настал ее час, и теперь отцу ее не удержать.