Чтение онлайн

К ак добру, так и злу назло.

Е сли сбудется…

Зимич долго не мог уснуть и проспал не больше двух часов: воспоминания о Бисерке и согревали, и будоражили. Впервые с конца ноября жизнь виделась ему столь замечательной штукой, и сам себе он представлялся вполне заслуживающим любви этой милой девушки.

Мороз выгнал с улиц праздно шатавшихся прохожих, а те, кто не мог отложить дела, передвигались по городу едва ли не бегом. Зимич, распахнув дверь из пивной, тут же закашлялся: дух перехватило. Снег с площади Совы убрать не успели, и он пищал под сапогами тонко-тонко, как мышонок.

Торговцев на базаре было немного: в мясном ряду померзло парное мясо, не помогали и разведенные возле лотков костры. Овощи же и фрукты просто не продавали. Тетка в двух тулупах хрипло покрикивала что-то о горячих пирогах, и время от времени к ней подбегал кто-нибудь из мясников, но тут же разочарованно отходил в сторону: без сомнений, горячие пироги давно остыли.

Зимич не успел зайти в цветочную лавку, как ее хозяйка, давно и хорошо ему знакомая, зашипела:

– Дверь, дверь! Бысссстро!

В лавке было жарко, и мороз метнулся туда густым облаком пара, кинулся к цветам, росшим в огромных кадках и маленьких горшках, но быстро растворился в тепле.

– Если ничего не купишь – глаза выцарапаю… – проворчала дородная цветочница. – Ходят с самого утра, дверью хлопают – все тепло выхлопали. Нашли, где греться, – греться в кабаке надо, хлебным вином.

– Я куплю, – успокоил ее Зимич.

– Ба! Я тебя сразу и не узнала. Давно не был. Я думала, женился… – Она рассмеялась низким грудным смехом. – Жалко было такого покупателя потерять. Ну, рассказывай, какая она на этот раз? Корзину будем делать или пока букет?

– Корзину, но… В общем, тут надо тонко…

Цветочница с презрением относилась к реестру цветов Государя, полагаясь больше на собственное чутье и вкус, чем на регламенты, созданные в пику дертской знати: цветочные лавки появились в Хстове в доказательство просвещенности Государя и его подданных, после того как в Дерте вздумали смеяться над «дикостью» молков, не знавших обычая дарить друг другу цветы. Морозный день и цены в лавке убедительно доказывали, что без государственного реестра этот обычай вряд ли нашел бы последователей.

– А я всегда тонко, а то ты не знаешь! Темненькая, светленькая?

– Русая. Но тут сложней, чем обычно. – Зимич оглянулся на дверь. – Она книжки читает.

– Да ты что? Тогда, может, лучше книжку? – Цветочница расхохоталась снова. – Шучу я, шучу. Цветы всем приятно, и тем, кто книжки читает, – особенно. Значит, синий чулок?

– Нет, ни в коем случае. Веселая. Из хорошей семьи. Одевается… в общем, дух захватывает. Сладкое любит, готовит – пальчики оближешь.

– Полненькая, худенькая?

– Ну, не полненькая и не худенькая. То, что надо.

– Все, я догадалась. Это племянница Ловче. – Теперь цветочница оглянулась на дверь и прошептала: – Колдуна, который недавно приехал. Никому не скажу, без обмана, ты же знаешь…

– Вы всех девушек в городе знаете?

– Нет, не всех, но очень многих. Которым цветы могут подарить. Сейчас сделаем – лучше не бывает. Ей понравится. Стишок-то будешь вкладывать?

– Ну да…

Зимич вспомнил, как впервые пришел в эту лавку, – ему было лет шестнадцать. Как краснел в ответ на откровенность цветочницы, как искренне негодовал, что его столь высокие и поэтические намерения укладывают в прозу простых схем, как, например, сочетание букета с цветом волос. Это потом он понял, что составлять букеты тоже искусство, сродни стихам или сказкам. И у него тоже свои законы – как у стихов и сказок. А уже года через два Зимич без стеснения советовался с этой удивительно тонко чувствующей женщиной не только о том, какой букет девушке подарить, но и о том, с какой стороны к ней лучше подступиться. Цветочница ни разу не дала ему плохого совета.

– У меня для стишков теперь розовая бумага есть. Дорогая, правда, но с филигранью. Очень красивая. Возьмешь?

– Возьму.

– Тогда садись вон там за стол и пиши. У меня и тушь есть чернющая, и киноварь. Красиво-то написать сможешь? Или писарю тогда отнеси, он дорого не возьмет.

– Сам напишу. Только… Вы, наверное, думаете, ей красные розы подойдут… – Зимич побоялся, что, в отличие от других его возлюбленных, Бисерка читала реестр цветов Государя, по которому красные розы означали извинения и примирение, а это никак ему не подходило.

– Поучи жену щи варить – ей подойдут чайные розы. И бумагу под цвет них выбирай, видишь, разные есть оттенки.

Вообще-то эта корзина стоила двухнедельной платы за хорошую комнату, но ухаживание всегда дело дорогостоящее, если не сказать – разорительное.

Первые буквы в каждой строке Зимич написал киноварью. Корзину, спрятанную в пеньковый мешок, закутанную в сено и стружку и обтянутую шелковым отрезом, мальчишка-посыльный потащил в купеческую слободку – получив пинок от цветочницы, «чтобы шустрил шустрее».

– Сегодня к ней не ходи, – на прощание сказала она Зимичу. – Подожди до завтра.

Он так и думал и с базара направился в сторону пивной, собираясь выспаться и прочитать данную колдуном книгу, но, подходя к площади Совы, остановился и повернул назад. Пусть это будет выглядеть некрасиво и невежливо, пусть она еще не успеет заждаться его прихода, пусть. Ведь это невозможно – ждать до завтра! Не в первый раз Зимич терял голову от женских прелестей…

Добравшись до флигеля колдуна, он изрядно продрог, но звонить в колокольчик не стал – прошелся под окнами. День был солнечный, и в столовой свечи не горели. И окна поднимались над мостовой слишком высоко, чтобы туда заглядывать. А хотелось хотя бы понять, дома ее дядя или нет.

Зимич не стал дожидаться сумерек – ничего больше не оставалось, как позвонить в колокольчик на дверях.

Она была восхитительна… Еще более восхитительна, чем рисовало воображение. Она смутилась, увидев Зимича на пороге, и порозовела – и румянец ее был точь-в-точь цвета чайных роз, которые для нее выбрала хозяйка цветочной лавки.

– Вы к дяде? – спросила она – и явно робела.

– Нет, – ответил Зимич.

Воротник ее платья, еще более скромного, чем накануне, прикрывал половину шеи, но Зимич не сомневался: румянец дополз и до ключиц. Как он мог подумать, что она распутна?

– Что ж… Тогда проходите. – Она преодолела смущение, гордо подняв подбородок и распрямившись так, что лопатки наморщили платье. Зимич шел в столовую позади нее и видел, как от напряжения подрагивают ее пленительно узкие плечи.

Корзина с розами смотрелась прекрасно и бросалась в глаза от двери: на каминной полке между двух окон.

– Я принес бутылку вина… – начал Зимич, но она его оборвала:

– Оставьте ее себе. Вы достаточно потратились на цветы. И впредь не посылайте мне таких дорогих знаков внимания, это похоже на подкуп.