Чтение онлайн

Они должны были бы это забыть. Забыть детали сна, как они всегда это делают, размываясь по краям, пока они не испаряются полностью. Но всё остается четким в их памяти, больше похоже не на плод воображения, а на... воспоминание. Ощущение земли, холодок в воздухе, каждая тень, роящаяся на их голой коже.

К следующей ночи они переживают это заново гораздо больше раз, чем это могло бы быть полезно для здоровья. Элиа посмеялись бы над тем, что их ночной кошмар превратился в фантазию наяву, если бы их тело не ныло от того, что его так основательно разрушили. Они готовы к борьбе за то, чтобы уснуть. Каждая ночь до прошлой была битвой, как только их голова касалась подушки, но сегодня их сердце бешено колотится по другой причине. Предвкушение вплетается в каждую сумеречную мысль, и когда они наконец задремывают, их пальцы крепко сжимаются в ожидании.

Они просыпаются утром после целой ночи сна без сновидений. На мгновение они испытывают облегчение, чувствуя вялость после самого продолжительного отдыха за последние месяцы, прежде чем накатывает щемящее разочарование. Они прочесывают свои мысли, пытаясь найти хоть кусочек сна, который могли пропустить.

Ничего нет.

Следующая ночь проходит так же, даже когда они наблюдают за безобидными предметами в своей комнате и ждут, когда те превратятся во что-то мерзкое. Тени не пытаются обмануть их зрение. Неважно, что это неодушевленные, реальные вещи в реальном мире — лицо Элиа всё равно горит при мысли о том, как Ужас смеется над их глупой надеждой. На одно безрассудное мгновение они желают, чтобы существа могли преследовать их и здесь... но не просто для очередной погони. Одеяло, свернувшееся у их лодыжек, кажется утешительной тенью, и их ногти чертят бессмысленные узоры на коже в жалкой имитации когтей.

Элиа были правы насчет того, что существа — мудаки; это жестокая шутка — оставить их в таком состоянии. Они потратили столько лет, борясь за то, чтобы найти способ уснуть, а теперь не могут процарапать себе путь обратно к пыткам, когда пытаются. Они дремлют при любой возможности, наедаются молочным и сладким перед сном, смотрят фильмы ужасов в темноте с открытыми жалюзи. Они пробуют каждую бабушкину сказку, и всё же утром Элиа раздражающе бодры и не видят снов.

Даже со всеми этими усилиями есть облегчение в том, чтобы просыпаться не потревоженными. Когда проходит ночь, сон не прерывается ужасающими видениями. Может быть, монстры и правда вырезали сердце Элиа, как и обещали, потому что в груди Элиа колет каждый раз, когда они вспоминают о том, чего им не хватает. Но внезапное отсутствие мучений принять легче. Должно быть легче принять, даже если сейчас Элиа чувствуют себя более несчастными, чем когда-либо, мчась по тому кукурузному полю.

Сон становится не более чем рутиной, и они неделями пытаются вырваться из хватки, которую имеет над ними этот сон. Фантазии, которая проскальзывает в их разум, когда между бедрами начинается тупая тоска. Они трогают себя. Пытаются имитировать мелькание ужасающих форм, очарование теней, но их руки всего лишь человеческие — не могут довести их до отчаяния так, как это делали существа. Это тошнотворный знак: что единственное, что их заводит, — это чудовищные наслаждения, нечеловеческие черты и едва завуалированные угрозы.

Теперь у них нет оправданий на работе. Нет причин, почему они раздражительны, в двух секундах от срыва, цепляясь за последнюю нить своего контроля. Они не могут дать Майклу повод уволить их, но прошли уже недели идеального сна, связанного с этой неумолимой болью в самой их сути.

Настолько отвлеченные своими снами, они в оцепенении оттирают крышки и столовые приборы, когда вывеска «Открыто» гаснет на витрине. Вечерняя суета была адом: один не позвонил и не пришел. Два пролитых напитка. Пополнение запасов, которое Майкл не заказал, когда Элиа напомнили ему в очередной раз. Но даже конец смены выглядит мрачно, когда не к чему возвращаться домой, и они погружены в мысли, когда Майкл останавливает их возле кабинета.

— У вас есть минутка?

Сфабрикованная теплота его улыбки размораживает разум Элиа. Они бросают взгляд за спину на пустой ресторан, на изогнутую стойку, за которой они застряли. Их только двое, и Майкл очень профессионально стоит у них на пути. Они не отвечают: просто рассеянно моргают, но, очевидно, этого приглашения достаточно.

— Вы знаете, что ходите по тонкому льду, — напоминает им Майкл, кивая мудрыми глазами, как будто Элиа должны с этим согласиться. Они не отвечают. Его это нисколько не смущает. — И я хочу вам помочь. Правда хочу.

Звучит так, будто он хочет помочь, но Элиа узнают это: голос, который они пытались имитировать, когда скандальные клиенты требовали сочувствия. Тревожный способ, которым Майкл опускает свой взгляд на уровень их глаз, чтобы заставить Элиа встретиться с ним взглядом. Ложь.

— Поэтому у меня есть для вас план повышения эффективности. Чтобы помочь вам сохранить работу, — его пальцы на их локте почти оставляют синяки, такие легкие, но такие настойчивые, что хочется блевать. Они не чувствуют своих ног. Не могут с ними общаться. Не могут заставить их двигаться, когда бедро Майкла вторгается в последний дюйм пустого пространства. — Ты ведь хочешь знать, что вы сделали не так, верно? Об этом вы спрашивали в прошлый раз, — от каждого прикосновения его руки во рту появляется кислый привкус. — Давай пройдем в кабинет, чтобы мы могли... уладить детали.

Свет мерцает, погружая ресторан в тень, достаточную для того, чтобы Майкл повернул голову. Элиа не задаются вопросом, что хочет сделать их тело — не тогда, когда погоня во сне еще так свежа в памяти. Они бросаются к стойке, переваливаются через нее и вылетают в парадную дверь, оставив свои обязанности по закрытию незавершенными.

Только оказавшись в постели с колотящимся сердцем, они снова находят сон. К тому времени остальной мир стихает: ни машин, ни хлопающих дверей, телефон зловеще молчит у кровати. Теперь нет никаких сомнений: они потеряют работу. Они настолько на взводе от паники, что не замечают, как засыпают, подтянув колени к груди.

Но они приземляются не на кукурузном поле и не в теплице. Даже не на болоте за поместьем, таком же темном, грязном и сером, как они себя чувствуют. Вместо этого они открывают глаза в том длинном коридоре, свет свечей мерцает в зеркалах, прежде чем они узнают его.

Волна страха поднимается в них — но ее душит сбивающая с толку, опьяняющая смесь. Они должны бежать. Они всегда бегут, и их тело вопит, требуя вернуться к старым привычкам.

Вместо этого они повторяют свои шаги: вниз по коридору, мимо дерева, которое было изодрано когтями почти в клочья, а теперь стоит нетронутым. Мимо запертых комнат из последней ужасающей пробежки, к зеркалу, где они видели фигуру, поднимающуюся в темноте позади них. К двери, за которой они прятались, с потными ладонями и влажным лицом, когда прижимались к ней, чтобы прислушаться. Их рука зависает над ручкой, и они могут поклясться, что в конце коридора мерцает свеча — но они не ждут, чтобы узнать наверняка. Они сопротивляются желанию сбежать, энергия гудит под их рукой, когда они толкают дверь, открывая ее.

Дождь барабанит по окну. Камин потрескивает и щелкает, и комната кажется теплой и полной, раскрашенной уютными оттенками, которых никогда не было в их снах. Настолько тихой и утешительной, что они почти не замечают двух фигур, раскинувшихся на кушетке: Ужас откинулся назад между бедер Кошмара, пока она пропускает когтистые пальцы сквозь тени на его голове. Как будто она... гладит его по волосам. Как будто они вдвоем вспоминают, как в последний раз были здесь.

Элиа уверены, что спят. Так оно и есть, но всё такое мягкое и тихое, что они с трудом вспоминают, что реально, а что нет.

— Ну, ну, ну…

Холодок пробегает по позвоночнику Элиа, но тон звучит почти... удивленно. Довольно. Ужас приподнимается над Кошмаром, упираясь подбородком в две теневые конечности, перекинутые через спинку дивана. Улыбки обоих вспыхивают, как предупреждающие знаки, с пылом, от которого у Элиа сводит живот.

— Вы наконец-то вернулись.

Элиа не двигаются. Стоят в дверях, наблюдая за ними двумя, готовые в любой момент сорваться на бег. На безопасном расстоянии, на случай если существа оживут и снова начнут на них охотиться. Но вместо этого монстры затаились: тени Ужаса даже не мерцают, прежде чем он, довольный, откидывается обратно на грудь Кошмара.