Чтение онлайн

Многообразие, особенно разница в географическом положении, также затрудняет профсоюзам задачу обретения общественной поддержки в борьбе против нарушающих законы нанимателей. Такие гиганты, как «Дженерал моторс» или «Майкрософт», могут привлекать к себе какое-то внимание, но этого нельзя сказать о небольших предприятиях, расположенных в малоизвестных городах. Левитт в качестве антипрофсоюзного консультанта проехал по «самым отдаленным уголкам — от лазарета Св. Иосифа в Луисвилле, штат Кентукки до оконного завода Марвина в Уорроуде, штат Миннесота; от бумажной фабрики Фрейзера в Мадаваске, штат Мэн до колбасного комбината Волворта в Хэнкок-Хьютоне, штат Мичиган». Эти предприятия, затерявшиеся в забытых богом просторах Америки, вовсе не привлекают общенационального внимания, да и местные средства информации редко изучают деятельность предпринимателей, от которых, возможно, целиком зависит экономика региона. Изолированность таких мелких предприятий (чем меньше фирма, тем лучше) также на руку предпринимателям, которые выстраивают межличностные отношения руководителей и подчиненных таким образом, чтобы в них не могли вмешиваться профсоюзные организации. Так, Левитт часто наблюдал, как непосредственные руководители, находившиеся в тесном контакте с сотрудниками (порой даже состоявшие с ними в родственных отношениях), уговаривали их голосовать против профсоюза. В угледобывающей компании «Крават» ему довелось видеть, как бригадир подходил к рабочим и говорил им: «Послушайте, я понимаю, что вам нужен этот союз, но, пожалуйста, не голосуйте за него. Если профсоюз победит, мне конец. Мы с вами как братья, а при профсоюзе у меня не будет будущего»71. Согласно отчету Национального управления трудовых отношений, когда в одной из больниц Милуоки младший медицинский персонал пожелал объединиться в союз, начальство «придало вопросу личностный характер и всячески старалось промывать медсестрам мозги»72.

Как уже давно признают профсоюзные лидеры, историки и предприниматели, внутренние противоречия в организации, особенно расовые, могут оказаться Божьим благословением для владельца, которому пытается противостоять профсоюз. Даже еще до того, как возникает профсоюзная организация, владельцы компании распределяют между сотрудниками обязанности с учетом расового фактора, с тем чтобы работники были максимально разобщены. В серии очерков, посвященных расовым проблемам (эта серия получила Пулитцеровскую премию), «Нью-Йорк таймс» писала о ситуации на одной скотобойне в Северной Каролине, где «белые, чернокожие, индейцы и мексиканцы… все располагались отдельно друг от друга». Начальство состояло из представителей белого населения, индейцы работали уборщиками, а афроамериканцы и мексиканцы спорили о том, кому придется выполнять самую грязную работу непосредственно на бойне. В статье утверждалось: «Рабочие видели источник своих проблем не столько в руководстве, сколько друг в друге, и считались оттенками цвета кожи». Белые и индейцы развлекались дискуссиями о том, кто хуже — черные или мексиканцы. Кто-то из белых сказал: «Тако хуже, чем ниггеры», а стоявшие рядом индейцы смеялись. В 1997 году Объединенный союз торговых работников и работников пищевой промышленности предпринял попытку навести порядок на скотобойне. Руководство уволило нескольких чернокожих работников и взяло на их место мексиканцев, справедливо полагая, что иммигранты, многие из которых не имеют документов, будут всерьез относиться к угрозам со стороны руководства. В день выборов рабочих, собравшихся голосовать, встретил отряд полицейских из управления округа в защитном снаряжении. Грузовик профсоюза украшала надпись «Любим ниггеров». Выборы профсоюз проиграл73.

Наша обеспокоенность по поводу страха в Соединенных Штатах во многом связана с определенными шизофреническими чертами американского либерализма. Политический страх и поддерживает, и разрушает американский либерализм, но мало кто из исследователей готов признать этот факт. Следуя традициям Монтескьё и Токвиля, американские либеральные интеллектуалы диагностируют политический страх и прописывают рецепты излечения от этой болезни. Политический страх, как они утверждают, вызван тем, что централизованное беззаконное государство втаптывает в прах гражданское общество. Предполагается, что Конституция обеспечивает нации надежное противоядие — разделение властей, федерализм и верховенство закона. Свободный рынок и плюралистическое гражданское общество хотя и не упомянуты в Конституции, также часто рассматриваются как механизмы борьбы против политического страха. Еще Мэдисон видел, как в недрах сложной общественной структуры зарождается комплексная свобода. Если политический страх все же возникает в Соединенных Штатах, говорят нам ведущие исследователи, он не является результатом или хотя бы непредвиденным побочным эффектом применения названных либеральных средств. Он порождается вне раздробленного государства или на каких-то забытых окраинах гражданского общества.

Такова теория. Действительность же, как мы видели, отнюдь не такова. «Страх по-американски» — это и воплощение либерализма, и отступление от него, что сознают немногие либералы, да и вообще немногие интеллектуалы, какого бы политического направления они ни придерживались. Американский либерализм — это не только приверженность к ограничению власти государства и плюралистическому обществу. Это философия, которая стоит на страже неприкосновенности и достоинства личности, а также равенства всех граждан. Допустим, идеи свободы и равенства пронизывают основы нашего политического устройства; но существуют куда более разрушительные и притом куда менее очевидные силы, чем соглашаются признать многие критики и сторонники либерализма1. Либеральные представления о свободе и равенстве швыряют граждан (подчас насильственно) на правовые бастионы. Либеральные принципы побудили мужчин, черных и белых, пойти на убийство сотен тысяч других мужчин (преимущественно белых) во имя искоренения рабства в стране. Либерализм призвал представителей всех рас принимать участие в маршах, а то и отдавать жизнь за равенство рас и полов. Он требовал от граждан разбирать по кирпичику высокие стены классового господства, неравенства и несвободы в нашей стране. Борьба за идеалы либерализма приняла в Соединенных Штатах титанический характер. Но столкновения происходили нечасто. Настолько нечасто, что на ум невольно приходит знаменитый ответ Ганди на вопрос о том, как он относится к западной цивилизации, — «Думаю, это было бы неплохим выбором».

Что же не позволило свободе и равенству стать реальностью в условиях Соединенных Штатов? Политика внедрения страха, а также система либеральных законов, политических организаций, идеологических установлений, элит, гражданских структур и частных ассоциаций; все названное способствует проведению этой политики. Политический страх, основанный на наших конституционных установлениях, является и союзником американского либерализма, и его врагом, поскольку подрывает стремление нации к свободе и равенству. Именно наша продиктованная либерализмом приверженность ограничению полномочий государства и плюралистическому гражданскому обществу мешает нам увидеть эту двойственность.

Если присущие либерализму механизмы и технологии действуют на основе страха, то как же страх способствует торжеству либерализма? Этот страх нередко сковывает либералов или, во всяком случае, препятствует приливной волне либерализма. Будь то в наши дни на рабочих местах, во времена холодной войны или сегодня в условиях борьбы с терроризмом, страх подрывает либеральные представления о свободе и равенстве, питает самые реваншистские, консервативные силы в политической жизни Америки. От белых расистов эпохи «Джима Кроу», которые при помощи страха подавляли гражданские права на Юге, до консерваторов из Конгресса и Дж. Эдгара Гувера, действовавших в годы маккартизма, «душителей союзов», проявлявших себя на протяжении последних ста лет.

Если мы намерены противостоять господству политического страха в Соединенных Штатах, если мы рассчитываем сделать свободу и равенство характеристиками реальности, видеть в этих понятиях не только голые обещания, то мы обязаны считаться с альянсом либеральных институтов и той деятельности, что способствует дроблению нашего государства, гражданского общества и распространению в нем страха. Нам нужно прекратить молиться на названные иконы, более скептически смотреть на недостатки и узость наших либеральных представлений, искать серьезные гарантии от страха вне их границ. Нам следовало бы поменьше раздражаться по поводу общественных движений, которые стремятся воплотить в реальность идеалы свободы и равенства, и с большим сочувствием относиться к исполненным решимости политическим силам, которые опираются на эти идеалы в общенациональном масштабе. Ведь в Соединенных Штатах именно эти движения, вдохновляемые вроде бы утопической идеологией, а также централизованное, сплоченное национальное государство представляют собой наиболее значимые движущие силы, воплощающие идеи свободы и равенства.

Но еще важнее для нас помнить, что страх не может являться основанием для нравственной или политической аргументации. В понятиях о свободе и равенстве нам необходимо видеть основу нашей политики. В тридцатые и сороковые годы, равно как и в шестидесятые и семидесятые, либералы Америки прибегали к жесткому языку конфронтации, на котором идеи свободы и равенства означают крах старого режима, т. е. господства классов, расы или пола. Их разные, нередко конфликтующие и неизменно агрессивные мнения выражаются в спорах таких философов, как Джон Ролс и Рональд Дворкин. Но в то время как движения, выступающие за социальный прогресс, не добиваются полной реализации своих устремлений, в среде либералов распространяются уверенность в себе и некие задние мысли. Такие умонастроения, которым способствовали реставрация консерватизма и крах коммунизма (последнее должно было бы освободить либералов от тягостной повинности защищать режимы, защищать которые было немыслимо), только укрепили имеющиеся сомнения в действенности социал-демократии. Либералы стали осторожными, чтобы не мечтать и не просить слишком много; они устали от конфронтации с господствующими в стране силами и отказались от всех доктринальных тезисов, за исключением тех, что неизбежно порождаются наличием страха. Современные либералы по-прежнему отстаивают свои позиции, но уже не в свободолюбивом духе Ролса и Дворкина. Они выступают «против», а не «за», ищут не пути к summum bonum, а пути к освобождению от summum malum. Современные либералы не менее своих радикальных предтеч привержены идеалам крестовых походов. В борьбе против геноцида и других мировых зол они проявляют такое же рвение, какое проявляли прежние поколения в борьбе против расизма и неравенства внутри страны. Но либералы наших дней смотрят на зло не так, как их предшественники; их решимость и целеустремленность, их глубокое внутреннее ощущение почвы под ногами исходят из самого зла, из жестокости и порождаемого ею чудовищного страха.

Чтобы противостоять «страху по-американски», мы обязаны вернуться к эгалитаризму и либертаризму Ролса и Дворкина, вообще к принципам американского либерализма. Сейчас я не намерен отстаивать или разъяснять его принципы, ведь те, кто их изложили, уже дали нам развернутые и политически красноречивые, пусть и не всегда последовательные аргументы в их обоснование. Я предполагаю, что неудовлетворенность этими принципами вызывается их внутренними недостатками — в меньшей степени, нежели слепой верой в их применимость при решении сложных задач общественного переустройства, требующих от всех нас больших усилий. Шапкозакидательство эпохи холодной войны и современный терроризм — вот условия, при которых государство можно поблагодарить лишь за минимальное решение проблем анархии и беспорядка, а политику, направленную на повышение благосостояния людей, сменяет рынок. Гораздо проще верить в страх и жестокость, чем в свободу и равенство. Но только идеалы свободы и равенства вдохновляют нас на противодействие политическому страху, только идеалы свободы и равенства являются нашей гарантией в этой борьбе. Страх — это препятствие, барьер, но не фундамент для политики, он не может быть таковым. Борьба со «страхом по-американски» не может перейти и не перейдет от внеполитической, чисто человеческой тревоги к реальным проявлениям страха. Да, страх, испытываемый служащими на рабочих местах в Америке, меркнет перед ужасом Боснии или Руанды. Но борьба против «страха по-американски» должна стать императивом для тех, кто верит в идеалы свободы и равенства, поскольку именно страх является главным источником извращения этих принципов. Он пока еще царит в Соединенных Штатах и все больше распространяется в остальном мире.

Введение *

(1) Быт. 1:3.

(2) David Brooks, The Age of Conflict // The Weekly Standard (November 5, 2001); Don DeLillo, In the Ruins of the Future // Harper`s (December 2001), p. 33; Frank Rich, The Day Before Tuesday // New York Times (September 15, 2001), p. A23; David Brooks, Facing Up to Our Fears // Newsweek (October 22, 2001); George Packer, Recapturing the Flag // New York Times Magazine (September 30, 2001), pp. 15–16.

(3) The Сomplete Essays of Montaigne / trans. Donald M. Frame (Stanford: Stanford University Press, 1943), p. 53; Henry Sidgwick / The Elements of Politics (London: Macmillan, 1891), p. 41; Max Horkheimer and Theodor Adorno // Dialectic of Enlightenment / trans. John Cumming (New York: Continuum, 1986), p. 3; Franz Neumann, Anxiety and Politics, в изд.: The Democratic and Authoritarian State: Essays in Political and Legal Theory / ed. Herbert Marcuse (New York: Free Press, 1957); Judith N. Shklar, The Liberalism of Fear, в изд.: Liberalism and the Moral Life / ed. Nancy L. Rosenblum (Cambridge: Harvard University Press, 1989), p. 29; Franklin D. Roosevelt, First Inaugural Address, в изд.: Inaugural Addresses of the Presidents of the United States (Washington, D. C.: U. S. Government Printing Office, 1961), p. 235; Aung San Suu Kyi, Freedom From Fear (New York: Penguin, 1991), pp. 180-85; Eric Foner, The Story of American Freedom (New York: Norton, 1998), pp. 221-27.