Чтение онлайн

Телефон снова пиликнул, но не успела она посмотреть, что там, потому что в дверь позвонили опять, и Алиса пошла открывать, думая, что курьер что-то забыл или перепутал, но на пороге стоял другой курьер, с огромной коробкой, перевязанной белой лентой.

— Алиса Васиновская? — спросил он. — Распишитесь.

Она расписалась, и руки её дрожали, когда она забирала коробку, потому что она уже догадывалась, от кого это, но не могла поверить, что после шаурмы может быть ещё что-то.

Она открыла коробку прямо в прихожей, и оттуда пахнуло тонким, нежным ароматом, и она увидела их — белые пионы, огромные, пышные, тяжелые, целое облако цветов, которые заполнили всю коробку, и их было так много, что она не могла сосчитать, да и не хотела, потому что это было просто красиво, просто невозможно красиво.

В цветах лежала ещё одна записка, и на этот раз это была открытка, дорогая, плотная, с тиснением, и внутри тем же твёрдым почерком было написано:

"Ты такая же прекрасная, как и эти цветы.

А.Д."

Алиса села прямо на пол посреди прихожей, обняла коробку с пионами.

Телефон, оставленный на кухне, пиликнул снова, и она, кое-как поднявшись, пошла за ним, не выпуская из рук коробку с цветами, потому что расстаться с ними сейчас было выше её сил.

На экране светилось сообщение от него:

"Попробовала? Не холодная?"

И Алиса, глядя на пионы, на шаурму на столе, на две записки, которые она положила рядом, набрала ответ, и на этот раз пальцы не дрожали:

"Шаурма идеальная. Пионы — самые красивые, что я видела в жизни. Ты... как ты вообще узнал, что пионы мои любимые?"

Ответ пришёл через минуту:

"Три месяца я смотрел на тебя в лифте. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь".

После утренних сюрпризов Алиса никак не могла найти себе места — она перечитала его сообщения раз двадцать, наверное, подходила к пионам и вдыхала их аромат, потом снова возвращалась к телефону, проверяла, не пришло ли что-то новое, и тут же ругала себя за то, что ведёт себя как четырнадцатилетняя девочка с первой влюблённостью, но ничего не могла с собой поделать, потому что внутри всё гудело и пело, и мысли возвращались к нему снова и снова, не оставляя места ни для чего другого.

К обеду она всё-таки заставила себя отвлечься: переставила пионы из коробки в вазы, и их оказалось так много, что пришлось использовать три вазы, и они стояли на столе, на подоконнике, на тумбочке в прихожей, и вся квартира наполнилась этим нежным, сладковатым ароматом, который напоминал ей о нём каждую секунду. Она приготовила себе яичницу, съела её, глядя на цветы, потом вымыла посуду, потом снова села на диван и уставилась в потолок, потому что делать что-то ещё не было никаких сил и желания.

К вечеру она уже почти сошла с ума от безделья и ожидания, и чтобы хоть как-то занять голову, включила свою любимую комедию, которую пересматривала раз двадцать и знала почти наизусть. Алиса открыла пачку чипсов и развалилась на диване, стараясь не смотреть на пионы, потому что каждый взгляд на них вызывал в груди этот странный, щемящий восторг, от которого хотелось то ли смеяться, то ли звонить подруге и кричать в трубку, что с ней происходит что-то невероятное.

Телефон пиликнул, и Алиса подскочила на диване так резко, что чипсы посыпались на пол, но ей было всё равно, потому что на экране светилось его имя и короткое сообщение:

"Чем занимаешься?"

Она вытерла руки о джинсы, потому что пальцы вдруг вспотели, и начала печатать, стараясь, чтобы ответ звучал как можно более спокойно и непринуждённо. Она же каждый вечер сидит дома и смотрит комедии, и это совершенно нормально, и она вообще не думает о нём каждую секунду:

"Сижу дома, смотрю любимую комедию и ем чипсы. А ты?"

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он ждал её сообщения и держал телефон в руках:

"Я у твоего дома. Не хочешь снова поужинать вместе?"

Алиса замерла, потом подскочила к окну, отодвинула штору и выглянула на улицу. Внизу, у самого подъезда, стояла его чёрная машина, а рядом с ней, опершись на капот, стоял он, такой же высокий, широкоплечий, даже отсюда, с пятого этажа, она видела, как он смотрит вверх, будто знает, где именно её окно. От этого взгляда, направленного прямо на неё, у Алисы подкосились колени.

Она посмотрела на себя в зеркало — джинсы, старая футболка, растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, следы чипсов на губах, и ужаснулась, потому что выйти так к нему было невозможно, просто невозможно. Он видел её вчера в ресторане, и хотя она была не в вечернем платье, но хотя бы выглядела прилично, а сейчас она была домашней, ленивой, непричёсанной, с чипсами вместо ужина.

Она схватила телефон и быстро набрала:

"Мне нужно двадцать минут"

Алиса бросилась к шкафу, распахивая дверцы и лихорадочно перебирая вешалки, отбрасывая одну вещь за другой, потому что всё казалось слишком простым, слишком офисным, слишком не тем, и вдруг рука наткнулась на что-то, что она не надевала уже год, потому что выходить было некуда, а для дома это платье было слишком нарядным.

Красное коктейльное платье — короткое, но не вызывающее, с открытыми плечами и плотно облегающее фигуру, оно висело в самом углу шкафа, дожидаясь своего часа. Алиса вытащила его, приложила к себе, посмотрела в зеркало и поняла — оно, только оно, ничего другого.

Она надела платье, добавила короткий пиджак сверху, потому что вечер мог быть прохладным, и села перед зеркалом, торопливо крася губы яркой помадой, подводя глаза, делая ресницы. Потом она вытащила резинку из волос, распустила их, провела расчёской, и рыжая волна упала на плечи, обрамляя лицо, делая её совсем другой.

Алиса подошла к зеркалу в прихожей в последний раз, поправила платье, одёрнула пиджак, глубоко вздохнула и вышла из квартиры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными, как каждая клеточка тела кричит "что ты делаешь, зачем ты это делаешь, он же твой начальник" , но другая часть, более сильная и более громкая, шептала "иди, иди, не останавливайся".

Она вышла из подъезда, и первое, что увидела, был он — Александр Дмитриевич стоял, опершись на машину, руки в карманах чёрных классических брюк, и на нём была чёрная водолазка, облегающая его широкие плечи и грудь. Сегодня он был без очков, и волосы немного растрепались, и в этом было что-то такое домашнее, доступное, что у Алисы перехватило дыхание ещё до того, как она успела подойти ближе.

Он смотрел на неё не отрываясь, следил за каждым её шагом, и она чувствовала этот взгляд на себе, тяжёлый, жадный, восхищённый, и от этого взгляда её шаги становились то медленнее, потому что ноги подкашивались, то быстрее, потому что хотелось скорее оказаться рядом. Она подошла, убрала прядь волос за ухо, улыбнулась ему, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Александр выдохнул, будто до этого не дышал, и сказал тихо: