Чтение онлайн

Вот и получилось, что пока добрая половина горожан отправлялась в офисы или на учебу, а Феликс пил кофе и завтракал, я своём в модном пиджаке целенаправленно ехал на кладбище.

«Я почти исцелился, – с удовлетворением думал я. – Сегодня мы с Анной обойдем кучу жутких мест, я уверюсь, что мои нервы в порядке, а магии, конечно же, не существует».

****

Я вернулся домой с чувством глубокого удовлетворения и приятно кружащейся головой.

Всё прошло, как нужно. Мы с Анной посетили кучу жутких мест: и Боровой мост, где в начале XX века люди массово заканчивали жизни самоубийствами, и аптеку Пеля, возле которой жил грифон, и заброшенный двор, в котором вороны заклевали ребенка, и теперь его призрак ночами плачет там и стучится в окна одиноких жильцов. И еще пару мест: день получился длинным.

У меня не случилось ни галлюцинаций, ни приступов паники. Кажется, я здоров. Ура! Да здравствует новый Женя. Настроение было таким приподнятым, что я даже стал напевать себе под нос.

Не успел я помыть руки, как на пороге ванной комнаты возник Феликс. Я вздрогнул, увидев его в зеркале.

– Женя, ты что, был на Смоленском кладбище? – сказал он, серьезно глядя мне в глаза.

Так серьезно, как не смотрел еще ни разу за все эти дни. Я вообще не знал, что его лучезарная физиономия способна на такие сосредоточенные выражения.

– Да, утром, – кивнул я, вытирая руки.

– Зачем ты туда ходил?

Я начал беспокоиться из-за того, как напряженно звучит голос Рыбкина.

– Если помнишь, я был на свидании. Мы решили найти братскую могилу священнослужителей, о которой так часто пишут в путеводителях. Возможно, ты слышал, что в начале двадцатого века…

– …Да-да, я знаю, – перебил Феликс и вдруг, схватив меня за рукав, потащил на кухню. Там он с грохотом подтащил стул к стенке и, запрыгнув на него, распахнул один из верхних ящиков (потолки в квартире были чрезвычайно высокие), в котором я с удивлением увидел плотные ряды симпатичных и каких-то фэнтезийных флаконов. Жидкости в них были всевозможных цветов: леденцово-рубиновые, клеверно-зеленые, оттенка поздней морошки и ноябрьского заката… Пока я изумленно пялился на это неожиданно богатство, Феликс продолжал говорить.

– После революции на кладбище привезли сорок священников и поставили их перед выбором: либо они отрекаются от веры, либо их хоронят заживо, а дальше пусть им помогает их бог.

Он кинул мне сине-ежевичный пузырек.

– Выпей это. Быстро.

– Феликс, не пугай меня, – протянул я, глядя на его побледневшее лицо.

– Это ты меня не пугай, – пробормотал он. – Черт, как я так недосмотрел-то… Женя, пей! – неожиданно рявкнул он, заставив меня отшатнуться. – Вы на кладбище землю рыли, что ли?!

– Как… как ты понял?

– Выпьешь – отвечу.

Пока я лихорадочно глотал подозрительную жидкость, на вкус отдающую ореховым сиропом, Феликс обошел меня по кругу, хмурясь и щелкая пальцами то у головы, то у груди.

– Я вижу на тебе призрачные метки, – объявил он и, прежде чем я как-то среагировал на это, спросил: – Что именно вы делали с этой девушкой? И откуда ты ее знаешь?

Я почувствовал, что пунцовею.

– В приложении познакомился. Мы решили устроить прогулку по мистическим местам Петербурга, начали с кладбища. У нее был с собой полароид. Мы сфоткались и решили закопать карточку там, на месте предполагаемой могилы.

Феликс застонал, схватившись за голову, а потом непререкаемо сунул мне свой телефон.

– Контакты этой девушки. Быстро.

– Я не собираюсь давать тебе… – возмущенно начал было я, но в этот момент у меня в голове вдруг словно зашуршали осенние листья. А вслед за этим послышалось жутковатое, вызывающее мурашки детское пение:

Раз, и первый иерей выходит из-под земли, Разматывает клубок, открывает другим пути.

Я охнул: ощущение было такое, будто кто-то воткнул иголку мне в самое сердце, а потом резко вытянул ее обратно – но нить, вдетая в эту иглу, так и осталась со мной.

– Началось, да? – спросил Феликс, подхватывая меня, потому что я начал оседать на пол.

– Ч-ч-что это? – схватившись за грудь, просипел я.

– Действие заклятья. Тебе скоро станет плохо, – отчеканил Феликс, пока я, больше не протестуя, лихорадочно вбивал в его телефон контакты Анны. – Вывернет наизнанку – и отлично. После этого возьми горсть леденцов и ловец сна из третьего ящика комода в гардеробной. Леденцы съешь. Ловца повесь у окна и ложись спать, только предварительно запри дверь в свою комнату и проведи вдоль нее черту из соли. На подоконнике тоже рассыпь соль. Не выходи до зари и никому не открывай. Даже мне.

Выхватив у меня свой телефон, Феликс опрометью кинулся в прихожую. Там он натянул белые кроссовки, и, не завязывая шнурки, в спешке буквально вывалился из квартиры в пахнущую свежей краской парадную. Но ключ при этом провернул в замке четыре раза. Мне показалось, что дверь на мгновение полыхнула светом, но, возможно, это была галлюцинация.

Потому что мне действительно стало плохо, и я побежал в ванную.

[1] Канеле — французский десерт из мягкого и нежного теста, покрытого твёрдой карамелизированной корочкой.

[2] Кнафе — десерт арабской кухни, готовится из кадаифской вермишели и козьего сыра.

Если утром моей главной проблемой были расшатанные нервы, то теперь ситуация обострилась. Я не понимал, что происходит.

То ли я по-настоящему, всерьез сошел с ума, втянув в своё безумие и новых петербургских знакомых; то ли мир действительно полон чудовищ и магии. И тот, и другой варианты пугали. Первый, потому что психом быть печально – ведь это значит никогда не верить самому себе, не жить по-настоящему. Второй, потому что если все происходит на самом деле – то, как минимум, я могу и вовсе не дожить до утра.

Как и велел Феликс, я заперся в спальне.

Наступила ночь. Мне было ужасно плохо: боль в сердце только усиливалась, температура поднялась, голова раскалывалась и кружилась. Окно комнаты было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне. Сам я метался, охваченный жаром, и в голове у меня постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:

Двадцать пятый иерей ступает по мосту И гасит фонари, включает тишину.

Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос в голове непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:

Двадцать девятый иерей открывает двери, Уже неважно – веришь ты или не веришь…

Затуманившимся, воспаленным взглядом я смотрел на то, как ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.