Чтение онлайн

– Да ясное же дело.
– Изобразив на лице скуку. Толик удивленно пожал плечами.

– А ты знаешь, он прав, - вдруг решительно сказала Таня.
– Пора кончать с этой историей. Действительно, уже два года прошло. Мы ей подыгрываем, деликатничаем из жалости? И ей же вредим.

– На билет даже ему посылала - все равно не приехал.
– Толик потянулся к деньгам.
– Сколько там осталось?

– Не трогай!
– строго сказала Маша и левой рукой отодвинула деньги подальше.

– Да я не трогаю! Я посчитать хотел!
– обиженно завопил Толик.
– Ты видишь, как грубят?
– повернулся он к Тане.

– Я не грублю, - спокойно возразила Маша, продолжая рисовать.
– Эти деньги для дяди Эдика.

Когда я вышел со двора, Маша, высунувшись из окна, махала мне на прощанье рукой. Таня, следившая за тем, чтобы она не вывалилась наружу, тоже подняла руку.

– Счастливого пути, - кричала Маша, - до скорого возвращения!

Я помахал им в ответ и, круто повернувшись, чуть не налетел на Олю.

– Извини.
– Она улыбнулась; густые лиловые отсветы магазинной рекламы не портили ее грустного клоунского лица с круглыми умными глазами и печально загнутой по краям прорезью рта.

Я тоже извинился; шестьдесят пять рублей, лежавших в правом кармане пиджака, очень стесняли, и поэтому ничего больше я добавить не мог. А надо сказать о деньгах. Но как? Помогла Маша.

– Оля, мы твои деньги дяде Эдику отдали.
– Она собиралась крикнуть еще что-то, но Таня оттащила ее от окна.

– Какие деньги?
– Оля смотрела на меня с растерянным недоумением.

Теперь объяснить было еще сложней, но я все же сделал попытку.

– Извини... Я попросил в долг. А у Тани не было. И Маша... Ну, в общем, мы взяли твои деньги. Те, что в вазе лежали. Они же тебе пока ие нужны? А через месяц я верну... Нигде не мог достать.
– Я полез в карман.
– Вот они... Если...

Она суетливо замахала руками:

– Ну что ты, конечно! Они же давно лежат... Возьми, пожалуйста.

– Спасибо... Мне надо домой слетать срочно.

– Я понимаю... Конечно.
– Она улыбнулась блестящими шоколадно-коричневыми глазами и одобрительно кивнула головой, одновременно произнеся: - Счастливо.

– Спасибо...

Еще улыбка, кивок головы, подрагивающая, как от сдерживаемых рыданий, спина - и Оля исчезла в подъезде. Я механически шагнул следом и остановился. Показалось, что из темноты доносятся приглушенные всхлипывания; я был почти уверен, что слышу плач, но к окну опять прорвалась Маша, и голос ее заглушил все существующие и несуществующие звуки.

– Счастливого пути!.. Счастливого пути!
– истошно кричала она, преодолевая материнский заслон.

На следующий день я в красном картонном сомбреро с нитяной бахромой пел под собственный аккомпанемент на сцене фабричного клуба испанскую песню "Мама, я еще вернусь в наш домик". Сквозь слезы, еле удерживаемые ресницами, набитый зрителями зал был похож на объемную открытку, которую кто-то, забавляясь, выгибал, скручивал, сминал, и я вдруг почувствовал, что уже не могу, не выдерживаю, что вот-вот рухну под тяжестью груза, когда-то добровольно взваленного на себя. Дальше так жить было нельзя; невозможно врать на каждом шагу, думать и чувствовать одно, а вслух говорить прямо противоположное, каждый раз взвешивать сказанное, оценивать собеседника, чтобы определить, насколько ему можно довериться, многое ли он знает о тебе и не продаст ли при первом удобном случае...

Директор пил чай с лимоном, одновременно разговаривая по селектору с отделом снабжения: где-то что-то нам опять недогрузили.

Я хотел выйти, чтобы не мешать, но он жестом остановил меня.

– А я тебя самого туда пошлю, - сказал он в селектор, прозвучало это угрожающе, почти как предложение посидеть пару часов в газовой камере, - и крутитесь там вместе. Но чтобы войлок был...

Селектор щелкнул, выключился, директор отпил чаю.

– Принес?
– спросил он не сразу, сумев наконец сосредоточить внимание на посетителе.

– Нет.
– Я подошел поближе.
– И вообще я не учусь...

Он еще некоторое время сохранял на лице неопределенно-рассеянное выражение, видимо, решая, как отнестись к моему признанию.

– Ну что же...
– Он разглядывал меня так внимательно, будто впервые увидел.
– Бывает и такое. Ко всему надо быть готовым.
– Наконец он пришел к какому-то решению.
– Послезавтра поедем вместе в управление. Я тебя кое-кому представлю...

– Послезавтра я не смогу, Филипп Петрович, - сказал я, сам удивляясь твердости своего голоса, - я как раз поэтому пришел...
– Я протянул ему заявление.

– Ну, что ты написал тут?
– спросил он.
– "Прошу предоставить внеочередной отпуск без содержания". А на каком основании? Что у тебя? Что в приказе написать?

– Напишите: семейные обстоятельства.

– А у тебя есть семья?

– Тогда по состоянию здоровья.

– А где бюллетень? Что у тебя случилось все-таки?

– Домой надо слетать.

– К матери? Ах да, она же скончалась. Зачем же ты едешь?

– Надо.

– Ну что значит "надо"? Так каждый придет и скажет: "Надо". А работать кто будет? Это же производство, в конце концов. И вообще я тебя не понимаю, решается важный вопрос, ты в курсе дела, обо всем вроде договорились. А ты вдруг уехать хочешь! Без всякой причины. Несерьезно как-то.

– Это последний раз...

– Что последний раз?

– Все.
– И опять я услыхал в своем голосе интонации, не посчитаться с которыми было невозможно...
– Разрешите мне съездить, и все будет по-другому. Я вам обещаю...

– Ну ладно.
– Он отвел взгляд и взялся за свою многоцветную шариковую ручку.

Что он там начеркал, разобрать было невозможно, но секретарша, получив заявление, тут же села печатать приказ...

Конечно, я знал, что Нина появится при первой же возможности, прибежит, как это обычно бывало в редких случаях наших размолвок, чтобы успокоить, объяснить, утешить, не вникая в суть моей очередной обиды, убежденная в том, что истинная причина всех моих обид и претензий одна - любовь к ней и вызванная этой любовью ревность ко всему, что с ней связано, и к мужу, и к друзьям, и даже к работе, отнимающей у нее время, которое она могла бы посвятить мне. Невнимательная, чуть снисходительная ласковость, с которой она каждый раз встречала любые мои упреки, раздражала больше, чем то, из-за чего возникал конфликт, и я начинал в ярости обвинять ее в неспособности понять то, что происходит у меня на душе; выхлестнутая в крике обида рассасывалась быстрее, и, понимая это, Нина никогда мне не возражала, терпеливо выжидая, когда наконец я успокоюсь.

Но на этот раз я был удивительно спокоен. Зная о том, что Нина обязательно должна появиться, я ждал этой встречи без обычного нетерпения, не испытывая никакого желания высказать то, что накипело на душе, а ведь раньше в таких случаях я лишался способности думать о чем-либо ином, кроме как о предстоящем разговоре.

И потому, когда она появилась на аэродроме за десять минут до посадки, сердце не шевельнулось, как обычно: мое спокойствие было подлинным. Она надела платье, которое мне очень нравилось, а ей - нет, что уже само по себе означало, что она настроена примиренчески. Да и первые ее слова, при всей их запальчивости, подчеркнуто подтверждали незыблемость наших отношений:

– И тебе не стыдно? Из-за какой-то глупой бабы устроил скандал! Что бы она тебе ни сказала, ты не должен был так поступать. Просто не имел права. Она тебя явно спровоцировала. А ты, как ребенок, поддался... Ну что ты молчишь? Обижен? Оскорблен? А сколько мне приходится выносить?! Я же терплю... Конечно, обидно... Я прекрасно тебя понимаю... Но ведь мы знаем, во имя чего все это терпим. Даже странно, что мне приходится говорить тебе такие вещи. Неужели какая-то пустячная история может что-то изменить? Ну?
– Она ласково повернула мое лицо к себе, заглянула в глаза.