Чтение онлайн

– А насчет медали вы тоже дали клятву?

Старик потерял интерес ко всему - и к разговору, и к медали; воспитательный порыв пропал так же стремительно, как и возник.

– Да возьми ты эту медаль. И езжай куда хочешь.
– Он махнул рукой.
– В один прекрасный день проснешься, но поздно будет...

– Я не могу не поехать. Неужели вы не понимаете?

Старик ничего не ответил.

– Я хочу спать, - сказал он капризно.
– Ты утомил меня. Я скоро умру, и все останется тебе. Я уже написал завещание.

– Какое завещание?! Что вы говорите? Вам еще жить и жить. И вообще, при чем тут я? У вас есть племянники.

– Я их терпеть не могу, этих молодчиков. И их мать. А они меня. Почему я должен им что-то дарить? Ты заботишься обо мне.

– Я делаю это не из-за денег. Я у вас в долг просил.

– Знаю, знаю, - проворчал Старик.
– Я все про тебя знаю. Ты благородный человек. Хоть и врун. Благородный врун. Ну ладно. Ты все-таки поедешь?

– Да.

– На сколько?

– На два-три дня.

– А где деньги возьмешь?

– Достану где-нибудь.

– Не забудь на работе отпроситься. А то ведь выкинут, не посмотрят на то, что лауреат Государственной премии.
– Старик хихикнул и прикрыл глаза. Через несколько мгновений он уже спал, прихватив с собой улыбку, как ребенок.

Старик часто улыбался во сне. В жизни оставалось еще так много приятного, что даже относительная близость смерти не омрачала его существования. Старик считался крупнейшим специалистом по азербайджанскому фольклору. И осенью надеялся выехать в последнюю, предсмертную, как уверял всех, экспедицию в район Кельбаджар; не было дня, чтобы он не говорил об этом.

Старик улыбался во сне еще и потому, что любил свое прошлое. Ему было о чем вспомнить, и, перебирая, как бережливый коллекционер, события своей бурной жизни, он получал больше удовольствия, чем какой-нибудь обладатель ценных старинных монет или редчайших марок.

И еще - и это было, пожалуй, самым главным - Старик получал удовольствие от самой жизни: от чистого воздуха, вкусной еды, от разговоров со сторожем, от чтения - от всего, что подтверждало то, что он еще жив.

И, конечно, ему нравилось, что он ни от кого не зависит на старости лет. Старик ценил свободу и именно этим объяснял свое заинтересованное отношение к деньгам - они были для него "материальным обеспечением свободы и независимости"; сами деньги, по его уверениям, не представляли для него никакой ценности.

Может быть, он и говорил правду. Но когда деньги есть, можно придумать разные объяснения своей скупости. Гораздо сложнее, когда их нет...

Машину я хотел оставить на даче, чтобы он понял все же, что я обиделся. Но, поразмыслив, вынужден был все же взять ее. На следующий день обойтись без машины было невозможно, во-первых, из-за самого Старика - кто бы ему привез обед, если, не я?
– во-вторых, из-за Нины - без машины доставить уголь и мангал для шашлыка было бы трудно.

По дороге я дважды позвонил на Кутузовский, но Алик еще не вернулся: наверное, загулял с друзьями...

Азиз чувствовал себя неважно, а главное - опять начались разговоры о доставке его тела в Баку. Но узнав, что отъезд мой откладывается на неопределенное время, он несколько приободрился и попросил, чтобы я переговорил с врачом, - может, со мной он будет откровенней...

Врач, мой ровесник, со странной фамилией Строкопытов, ничего определенного не сказал.

– Вы сын?

– Нет... Знакомый... друг.

– Ну, что я могу сказать?..
– Как многие слабые от рождения люди, он увлекся физкультурой, уже став взрослым человеком, - в углу кабинета лежали гантели, на стене у двери висел эспандер, а худое, узкоплечее тело, (он переодевался, когда я заглянул в дежурку) было покрыто запоздалым комковатым покровом мышц.
– Он очень слаб. И нужно быть готовым ко всему. Близких родственников у него нет?

– Нет.

– Вся надежда на организм. Может, и проскочит.

– Доктор, а может, нужны какие-нибудь редкие лекарства?

Он улыбнулся:

– А вы можете их достать?

– Попытаюсь.

– Все необходимое он получает.

– Ну, а все же? Бывает же иногда, что какое-нибудь лекарство может помочь, а в больнице его нет.

– Бывает. Но ему ничего особенного не требуется...
– Он задумался на мгновение.
– А впрочем...
– Вытащив из нагрудного кармана ручку, он начеркал на бумажке какое-то длинное латинское название.
– Кашу маслом не испортишь. Попытайтесь достать это. Пусть поглотает...

Азизу разговор с врачом (конечно, чуть отредактированный мною) понравился. Особенно приятное впечатление произвела бумажка с названием редкого лекарства.

– Я же говорю, - удовлетворенно откинулся он на подушку после тщетной попытки осилить латинские буквы, - к ним подход нужен, с врачами надо уметь говорить. Поезжай к Испанцу. Он достанет это лекарство хоть из-под земли...

У дома Испанца я позвонил еще раз на Кутузовский, и Алик сразу же поднял трубку.

– Алик, слушай меня, - сказал я деловито, - тут у меня важное мероприятие возникло. Так что сегодня мы не увидимся. Постель ты знаешь где... В холодильнике есть колбаса и масло. Утром просто захлопнешь дверь. Только ключ не забудь взять...

– А завтра?
– робко спросил он.

– А завтра?..
– Хорошо, конечно, если бы он пошел со мной к Нине, один такой вечер дал бы ему больше впечатлений о московской жизни, чем самые красочные рассказы, но это было невозможно: одно неосторожное слово Нины, или Олега, или кого-нибудь из гостей - все мои многолетние старания скрыть правду оказались бы напрасными.
– Я, видимо, уеду, Алик. И вернусь очень поздно. Так что ты меня не жди, ложись...

Врать наивному Алику очень не хотелось, но иного способа избежать его визита к Нине не было.

– Но ты точно приедешь?

– Да.

– А то я послезавтра хочу двинуть домой.

– Уже?

– Да.

– Ну ладно, еще обсудим это. До завтра...

Лысый, с изрытым оспинками лицом Испанец, поправляя пенсне с крошечными овальными стеклами, долго и убедительно объяснял, что ни рубля одолжить не может, потому что не имеет на это права.

– Ты же знаешь, дорогой, нашу семью - у нас все общее. Деньги есть, вот здесь в шкафу лежат, но это общие деньги, семейный бюджет. И никто не может их тронуть, даже я сам. Знаешь, семья большая, расходов много, все рассчитано на целый год вперед, это всем известно, у нас ни от кого тайн нет.

Пользуясь любым случаем, Испанец с удовольствием рассказывал об их семейных порядках, самых справедливых, самых разумных, построенных на взаимной любви и преданности семейным интересам. Портрет брата в лихо заломленном берете и с автоматом ППШ на груди висел над его головой, и рано или поздно Испанец должен был упомянуть о нем - все решения в этом доме принимались со ссылкой на брата, погибшего в тридцать седьмом году в Испании. Сам Испанец тоже был бойцом Интернациональной бригады, но недолго, а брат прошел всю войну от начала до конца, имел какие-то ответственные задания и легендарные заслуги. Жизненный путь старшего брата, в особенности испанский период, изучался всеми членами семьи, невзирая на возраст и пол (а всего их жило в семикомнатной квартире восемнадцать человек). Испанец находился в переписке со множеством очевидцев, институтов и архивов и собрал огромное - три толстенных, роскошно переплетенных тома - количество документов, убедительно подтверждающих бесценный вклад старшего брата в освобождение народов мира (до Испании он где-то еще добровольцем сражался за свободу).