Чтение онлайн

Дремлюга старался. Он назвал всех активистов, всех передовиков, кого знал, присутствовал при их казни. И даже фотографировал. Карточки он давал Крыжу, а Крыж Хензелю. Снимал Дремлюга и расстрел матери с дочерью Чибисов. Тот новогодний рассвет настолько потряс бедного фотографа, что он даже снимки долго не мог сделать. Только через месяц принес фотографии. И потом куда-то исчез…

О том, что Крыж, то есть Шварц, самолично расстреливал Марию Никитичну и ее дочь Оксану, никто не знал, кроме Дремлюги. А если у него сохранились фотографии? Или негативы? Материал и аппарат были немецкие, долговечные. Крыж вспомнил, что Дремлюга снимал в то утро все подряд, как автомат, как слепой - наугад. Был момент, когда Крыж, освещенный восходящим солнцем, рассматривал женский гребень. Этот гребень он вытащил из прекрасных кос девушки, которая презрела его любовные домогания. Даже Хензель, посмотрев на карточку, сказал:

–  Так американские индейцы любуются скальпами белых.

Когда Дремлюга пропал, Крыж съездил к нему домой, но мать сказала, что после того, как Перечмыхи увезли сына, она его не видела. В отряде решили, что его убили партизаны за предательство. Дремлюга был человеком неосторожным, поэтому подстеречь его не составляло труда. И на нем поставили крест. О, если бы Крыж хоть на миг усомнился бы в этом, то обязательно разыскал бы своего «летописца» и повесил бы на первом же суку.

Выходит, хочешь не хочешь, а ехать в Тепломорск совершенно необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Но и ехать опасно: Феногена Крыжа там тоже знали как приемщика кож в заготконторе. А может статься, что кто-то видел и палача Шварца из отряда карателей. Узнать одно и то же лицо - нетрудно. Разве только шрам помешает. За шрам, подумал Крыж, вроде бы и поблагодарить надо Оленича - такая маскировка! Но чувство мести - неугасимо. И он никогда не примирится с тем, что капитан ходит по земле живой.

Нет, необходим Эдик. Другого выхода нет. Надо попытаться вернуть его сочувствие и расположение. Он легко сделает главное - забрать фотоматериалы. А на слова Дремлюги могут и не обратить внимания: выжил из ума в своей пещере. И кроме всего, для сына безопасно. Никакого риска - только забрать фотоматериалы тех лет.

Крыж, не откладывая в долгий ящик своего решения, пошел на почтамт и позвонил Эдику на квартиру. Но сын не выказал особой радости, услышав голос родителя. Крыж сделал вид, что не заметил этого, лишь подумал - все же подлая и мелкая душонка в нем.

–  Хорошо, что ты дома, - мягко сказал отец.
– Ты мне нужен до зарезу.

–  Хочешь все же дорезать? В парке не удалось…

–  Замолчи! Как ты мог такое подумать?!
– Только теперь Крыж понял, чего Эдик испугался: «Он подумал, что я хочу убрать его!» - Да я скорее от ценностей откажусь. Ах, дурашка, дурашка! Как ты мог подумать! Давай встретимся, я тебе все открою. Все, без утайки. И ты увидишь, как я дорожу тобой.

И в эти минуты Крыж искренне верил, что любит своего сына, что готов пожертвовать всем ради его счастья.

–  Единственная просьба: съездить в Тепломорск и забрать материалы. И я отдам тебе половину всего, что имею. И живи как знаешь. Когда ты сможешь поехать туда?

–  Я совсем не собирался ехать туда и искать этого вонючего хорька! Вообще, ты сильно остудил мою веру в тебя.

–  Жаль! Но ты сделай еще одно усилие и поверь - не пожалеешь никогда. Как твои успехи?

–  Я не жалуюсь. Портрет Криницкой дали на обложку журнала. Потрясающий резонанс был! Премию присудили. Успех!

–  Поздравляю… Но ты все же должен почувствовать в руках приятную тяжесть благородного металла… Когда сможешь поехать в гости к своему коллеге?

И после длительного молчания Эдик сказал:

–  Позвони через недельку. У меня тут срочное задание.

–  Надо быстрее.

–  Не подгоняй.

–  Эдик, а где тот гребешок?

–  Заложил. Оказывается, вещь стоящая.

–  Но ты помни, что он с чьей-то головы. И его могут опознать.

–  Ха-ха! За моей спиной ты не спрячешься. И не держи этого в голове: я не дам себя так запросто загадить.

–  Опять ты показываешь свою незрелость… Ладно. Я позвоню.

Эдик молча повесил трубку.

«Что- то несерьезное было в разговоре с сыном, -размышлял Крыж.
– Эдик колеблется. Но я ведь честно отношусь к нему! Неужели он лукавит? Ему тоже вроде бы не с руки. Какой смысл?…»

6

Вечером, когда Андрей сидел на скамейке возле порога своего нового жилища, послышался стук колес и около ворот остановилась подвода. С нее, кряхтя, слез хозяин двора - Федос Иванович. Оленич поднялся ему навстречу.

–  Здравствуй, здравствуй, капитан! Спасибо, что не забыл нашей встречи в госпитале, приехал. Теперь моя жизнь пойдет веселее. Как устроился?

–  Это я вас должен благодарить, что разрешили жить. У вас так хорошо, что кажется, я всю жизнь мечтал о таком жилье.

–  Ну и слава богу! Живи в радость. Все-таки выбрал кухню? Смотри, как тебе удобнее. Но на зиму - в дом! Не будем две печи палить: у нас тут с топливом ой как трудно!

–  Надо бы на учет стать.

–  За этим дело не станет. Значит, решил остаться на жительство? Что же, будем с тобой строить новую жизнь. Ведь это и у меня перемены. Так что нам с тобой надобно ужиться. Завтра утром пойдем до Яшки в сельсовет и оформим твое местожительство.

После чая вышли во двор, уселись на скамью, и потекла у них беседа на разные житейские темы. Федос Иванович похвалил Андрея:

–  Умеешь сам себя обслуживать. Это хорошо. Я тоже привык все сам делать. Но ты еще молодой, и тебе надо обзаводиться семьей. Походи по селу, присмотри себе молодуху, да и в дом ее. Для такого дела отдам тебе дом.

Андрей засмеялся:

–  Если правду сказать, то есть у меня молодица - красна девица. Вот посмотрю, как проявится моя болезнь.

–  На болезнь не обращай внимания: живи! Живи и радуйся!

Оленич стал расспрашивать о Латове, о Гавриле, старшем сыне Чибиса. Но старик не стал рассказывать историю сына. Нахмурясь, посоветовал:

–  Поживешь, сам разберешься в этом. Только скажу тебе, что хоть много неприятностей приносит Борис, но в душе я его люблю. И есть за что.
– Заторопился, поднялся со скамьи старик, потирая поясницу и позевывая.
– На ночлег, Андрей, пора. Завтра с утра в сельсовет пойдем до Якова Пастушенко, да и ехать мне к отаре нужно бы пораньше.

Старик пошел в дом и, не зажигая огня, улегся в постель в потемках, а Оленич, лежа на кровати, долго читал книжку без обложки, найденную в старом одежном шкафу.

Никак не удавалось Оленичу уснуть, только перед рассветом задремал, но словно кто-то окликнул его, и он подхватился. Как ни рано он вышел во двор заняться гимнастикой и умыться, а дядька Федос уже был на ногах. Вскоре хозяин позвал Андрея под абрикосовое дерево к маленькому столику:

–  Вчера ты меня угощал, сегодня я тебя. Пожалуй, Андрей, к столу.

На сковороде шипела яичница на сале, кувшин молока да кусок холодной баранины. Андрей вожделенно поглядывал на стол.

После завтрака они пошли в сельский Совет.