Чтение онлайн

А ведь именно таким является всякое классовое общество без единого исключения — и ни один реформатор законов, ни один проповедник морали до сих пор ничего с этим не мог поделать даже в тех случаях, когда ему искренне верят и за ним идут миллиарды людей в течение нескольких тысячелетий.

(34) Причины такого раскола в государстве духов понять нетрудно. Раз в классовом обществе стало так много зла и несправедливости, что психологическое спасение можно найти лишь в вере в справедливый потусторонний суд над душами покойников, то возникает потребность в том, чтобы мыслить такого судью если не исключительно, то хотя бы преимущественно добрым божеством: ведь как верить такому судье, который сам очень часто несправедлив? — Ответственность за земные несправедливости и беды постепенно (хотя, следует отметить, почти никогда полностью, без остатка) переходит на злых божеств, борющихся с добрыми и организованных в единую злую силу, противостоящую силе добра. Тот же факт, что злые силы выполняют приговор справедливого суда добрых богов — мучают грешников, — при всей своей абсурдности с точки зрения формальной логики, вполне адекватно отражает абсурдную диалектику отчужденного общества. Мучают же заключенные друг друга в тюрьме и на зоне — да и их охранники отнюдь не являются воплощением лучших человеческих добродетелей… Как говорил швейцарский философ XX века Дени де Ружмон, дьявол склонен к самоуничтожению; что же касается знаменитого вопроса, заданного Христом фарисеям: «И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?» [Матф., 12: 26] — то это не более, чем полемическая уловка. Как раз фарисеи были более правы, чем Христос, когда утверждали, что бесов вполне можно изгонять силой Вельзевула, князя бесовского [см. Матф., 12: 24].

(35) До предела эту аналогию довели творцы порнографических стихов, распространявшихся в России XVIII–XIX вв. под именем Ивана Баркова (одного из зачинателей этого жанра в его современной форме) и зачастую представлявших собой великолепные пародийные и сатирические произведения. Вот как в одном из таких «барковских» стихотворений, являющемся сатирой на раскольников — «Символ веры Ванюшки Данилыча» — описывается судьба грешников в аду:

[169, с. 256–258.]

Нельзя не отметить, что среди «барковских» произведений есть ряд таких, которые могут послужить ценными историческими источниками по вопросу о том, как выглядела в восприятии тогдашней интеллигенции мораль как православных попов, так и раскольников. Что касается последних, то автор этих строк настоятельно рекомендует своим читателям вначале прочесть то, что Н. М. Никольский написал в своей замечательной «Истории русской церкви» о беспоповцах федосеевского толка [453, с. 263–268], а затем сравнить прочитанное с «барковской» сатирой на Преображенскую общину федосеевцев — «Сказание о Преображенской стороне» и «Преображенский край» [521, с. 213–216]. Получится очень интересно и поучительно…

(36) Вот пример такого антагонизма потребностей у одного и того же человека: наркоман одинаково реально нуждается и в принятии наркотика, и в том, чтобы сохранить свое здоровье — а следовательно, не принимать наркотик [подробнее об антагонизмах потребностей и интересов одного и того же субъекта см. 72, с. 12–13].

(37) То, что вера в рай и ад родилась именно в среде эксплуатируемых классов, очень ярко иллюстрируется процессом возникновения и укоренения этой веры в иудаизме. В то время, когда этот процесс еще не завершился, в иудаизме доминировали три секты, очень четко отличавшиеся друг от друга по социальному составу и социально-политическим установкам: саддукеи, фарисеи и ессеи. Саддукеи выражали интересы верхушки духовенства, землевладельческой аристократии, богатейших купцов и ростовщиков; фарисеи — «средних классов»; ессеи (зачастую называвшие себя просто «эвионим», «нищие») — городской и деревенской бедноты. Так вот, именно фарисеи и ессеи придерживались веры в рай и ад, в то время как саддукеи ее отвергали.

(38) В тех случаях, когда новыми эксплуататорами становились лидеры повстанцев, пришедших к победе под знаменем атеистической идеологии, эти новые господа все равно рано или поздно брали себе на службу ранее отвергавшуюся ими же религию (в том числе и религиозную веру в рай и ад). В СССР этот процесс (начавшийся еще в 20-е гг. — вспомним движение обновленцев в Русской православной церкви и его взаимоотношения с новой властью) стал очевидно необратимым во время Второй мировой войны и после нее: Сталин, почистив репрессиями кадры священнослужителей (на место которых пришла вполне послушная ему смена), начал очевидно брать традиционные конфессии под свое покровительство и превращать их и их вероучения в идеологические орудия власти неоазиатской бюрократии (в каковом качестве они, наряду с официальной атеистической идеологией КПСС и ее официальными идеологами, пробыли вплоть до распада СССР — а после этого распада плавно, органично, естественным образом вновь стали главным идеологическим орудием эксплуататоров). Приоритет при этом явно отдавался, как и при царском режиме, Русской православной церкви. Подробнее об этом см. в книге Е. Зубковой «Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953» [216, c. 88–95]. Здесь мы приведем лишь один забавный пример оттуда, ярко иллюстрирующий нежнейшую дружбу РПЦ с «безбожной» властью:

«В Красногвардейском районе Ростовской области у председателя сельсовета и местного священника сложились такие отношения. Вызывает председатель священника и говорит ему: „Вот что, батюшка, помоги провести заем“. Батюшка в ответ: „Хорошо, у меня тоже из центра на этот счет есть директива“. Председатель просит; „Вот, батюшка, еще что, ты уговори колхозников, чтобы на Пасху работать вышли, ведь сев надо кончить“. А батюшка отвечает: „Вот на этот счет я такой директивы из центра не получал“».

Конечно, и после войны отношения неоазиатского государства СССР с церквями не были всегда одинаково теплыми: время от времени государство в чем-то ущемляло духовенство, затем отношения вновь улучшались. Но это совсем не было похоже на принципиальную борьбу атеистов с религией: просто господа чиновники время от времени напоминали своим слугам-священникам, кто в доме хозяин.

(39) Революционной сектой (вернее, группой родственных революционных сект) было и раннее христианство, что блестяще доказал Карл Каутский в своей книге «Происхождение христианства» [267]. Впоследствии христианство претерпело процесс перерождения, в точности аналогичный тому, что претерпели социал-демократические и коммунистические партии.

(40) Яркими современными примерами того, как бунтарские стремления разоряемых крестьян сразу же, на корню организовываются и возглавляются (и тем самым губятся) эксплуататорами, тянущими жилы из самих же этих крестьян, являются, во-первых, многочисленные «радикально-исламистские» (а вернее, исламофашистские — этот термин, введенный в оборот Ф. Фукуямой для обозначения исламских фундаменталистов-экстремистов, в большинстве случаев верен и точен) организации — такие, как «Аль-Каида», «Хизб-ут-Тахрир», «Талибан», современные ваххабиты (по крайней мере, большинство из последних), «Хамас», «Братья-мусульмане» и пр. Это — пример фашистской, крайне правой ассимиляции эксплуататорами протестной энергии эксплуатируемых масс, ее использования как орудия в разборках между разными группировками мировой буржуазии. Примером же умеренно-левой, социал-соглашательской (т. е. левобуржуазной, радикально-демократической) ассимиляции того же рода является левое крыло движения «базовых церковных общин» в Латинской Америке, идеологией которого является т. наз. «теология освобождения» [фактический материал по этой теме см. в 180].

(41) Таким образом, массовая культура есть по сути своей культура господствующего меньшинства. Вот еще один, казалось бы, абсурдный парадокс — и еще одно доказательство того, что общество отчуждения в основе своей абсурдно (что, впрочем, не мешает ему быть вполне закономерным, естественным этапом развития человечества).

(42) Она же — культура индивидуальных личностей (в противоположность культуре фольклорной, имеющей место там и в той мере, где и в какой мере группы людей являются едиными коллективными личностями). Вот еще одно проявление абсурдной диалектики цивилизованного общества.

(43) Нетрудно убедиться в том, что в современном обществе фольклорное творчество оскудело до крайности. Какие песни мы сегодня поем за столом? — Созданные хорошо известными композиторами и поэтами, дошедшие до нас в готовом виде и практически не изменяемые нами (а если кто-то и внесет свои дополнения, то они не передаются из уст в уста, не сохраняются в народной традиции). Много ли молодежь вносит сохраняющихся в традиции изменений в придуманные кем-то танцы, которые она танцует на дискотеках? — Как бы не так… Как мы слушаем музыку? — Мы ее не исполняем сами: включи телевизор или вставь кассету в магнитофон — и вот тебе готовый продукт, сделанный профессионалами. Даже анекдоты сегодня не нужно сочинять народу: зачем сочинять самим, когда можно купить готовые — придуманные, отредактированные и изданные кем-то в сборниках — в любом киоске, на любом лотке?..

Самостоятельное религиозное творчество масс тоже иссякло в современных городах: сегодня что ни новая секта в высоко- или среднеразвитой стране — то творение небольшого количества людей, строящих изначально жестко авторитарную организацию по заранее выработанному плану, с заранее разработанной (и зачастую изменяемой в любой момент по произволу лидеров секты) мифологией; в таких сектах роль рядовых последователей сводится к слепому повиновению, и ничего, направленного на подрыв основ классового общества, в пропаганде и прочей деятельности таких сект нет.