Чтение онлайн

(49) Богатый фактический материал и ценнейшие теоретические обобщения на эту тему см. в книгах Альфреда Адлера, Вильгельма Райха, Карен Хорни, Эриха Фромма, Кристиане Бассиюни. Некоторые из них, к счастью, изданы в русском переводе в течение последних тринадцати лет.

(50) Интересно отметить, что один из прежних известных сторонников этой точки зрения — А. П. Бутенко, в 1989 г. утверждавший, «что больше всего сюда подходит формула „государственно-административный социализм“ и вряд ли подходит иногда предлагаемая формула „государственный капитализм“, ибо характерных для капитализма эксплуататорских отношений здесь все же не было» [89, с. 158] (на это Бутенко можно было бы ответить, что здесь были эксплуататорские отношения, характерные для неоазиатского способа производства), — в 90-е годы отказался от нее в таких выражениях:

«…если исходить не из деклараций, а из фактов, то ни один уважающий себя социолог или политолог никогда не назовет социализмом строй, в котором и средства производства, и политическая власть отчуждены от трудящихся (а ведь именно это и имело место в советском обществе)» [88, с. 8].

Вызывает восхищение не только мужественная самокритичность философа, но и лаконичная ясность — и вместе с тем полнота его формулировки. Бутенко дал исчерпывающий ответ всем тем, кто утверждал и утверждает, что в СССР и других подобных ему государствах существовал социализм (и в том числе — себе самому, каким он был до 90-х гг.).

О том, до какой степени монополистический капитализм и неоазиатский общественный строй были похожи друг на друга, в «перестроечные» времена очень хорошо написал умный фашист Э. Лимонов:

«Неприятное отличие современных обществ от санаториев для психически больных состоит в том, что из психсанатория все же можно однажды выйти. Покинуть же общество можно, лишь сбежав в другое, практически идентичное общество. Из бывшего СССР — в Соединенные Штаты, из Соединенных Штатов — во Францию. Минимальные различия в богатстве питания, в климате, в количестве держателей акций крупных компаний (в Восточном блоке до недавнего времени держатель был один — государство), незначительные мелкие особенности поведения местных администраций не скрывают подавляющей общности социальных структур санаториев. О да, никогда не исчезающий конкурентный дух враждебности и благородная задача запугивания „своих“ больных заставляли Восточный и Западный блоки санаториев яростно соревноваться между собой. Обязанность служителей культуры и идеологии — рекламировать выгодное отличие „нашего“ санатория от их санаториев. Куда бы ни перебежал больной, повсюду он неизбежно слышит, что „наш“ санаторий — самый лучший из возможных. Справедливости ради следует сказать, что определенный санаторий может оказаться удобнее для данного больного. В западных санаториях, например, разрешают безгранично делать деньги, в восточных — делание денег до самого последнего времени было ограничено. В одних (Восточных) разрешали писать все, но публиковать все не разрешали (уже разрешают), в других можно и писать и публиковать что угодно, в результате санаторий ломится от книг, но именно по причине этой девальвации больные читать не желают.

…только различия количественного порядка существовали между двумя блоками санаториев. У них одна и та же цель: продукция и продуктивность. Один и тот же параметр: Gross National Product. Одна и та же концепция: развить производительные силы до предела. (И одинаковая технология для достижения этго: иерархизация и статистификация человеческих масс с одной и той же целью — повышение эффективности их труда; жесткий менеджмент администраторов, отдающих приказания из высоких правительственных сфер и ассистируемых компьютерами, накормленными холодными фактами рынка, цифрами конкурентности, спада и подъема акций.) В обоих блоках одна и та же доблесть — трудоспособность. И висел над санаторием СССР лозунг: „Труд есть дело чести, доблести и геройства!“, а над американским — подобная ему до деталей „Великая Американская Мечта“, то есть средство и для достижения коммунизма, и для достижения money предлагается одно — ТРУД» [358, с. 24–26].

(51) Точка зрения Маркузе на классовую природу СССР фактически совпадала с точкой зрения Троцкого [см. 409, с. 71–72].

(52) О том, что в результате Октябрьской революции пролетарии бывшей Российской империи получили не только высокую степень контроля над госаппаратом в масштабах страны, но и очень высокую меру контроля над отдельными предприятиями — и как уже во время гражданской войны (а в течение 20-х гг. — ускорявшимися темпами) они утрачивали этот контроль; о том, как с превращением пролетариев в класс государственных рабочих в начале 30-х гг. рабочий контроль на предприятиях был окончательно уничтожен (наряду с политической демократией) неоазиатской бюрократией — см.: 280, с. 15–18; 854, p. 45–47, 50–52, 64–69, 112–113; 815, p. 6–7.

(53) У Клиффа есть еще одна большая теоретическая заслуга: споря с Троцким, он акцентирует внимание на том, важном для понимания неоазиатской формации, обстоятельстве, что «государственная бюрократия, как говорит Маркс в своей „Критике философии права Гегеля“, владеет государством как своей частной собственностью. В государстве, являющемся распорядителем средств производства, государственная бюрократия — господствующий класс-располагает иными средствами передачи по наследству своих привилегий, чем те, которыми располагали феодальные сеньоры, буржуазия или лица свободных профессий. Если главным методом подбора директоров предприятий, руководителей учреждений и т. д. является кооптация, то каждый чиновник будет скорее стараться передать своему сыну свои „связи“, чем, скажем, завещать ему миллион рублей (хотя и это важно)» [280, с. 145].

Здесь мы сделаем лишь две оговорки. Во-первых, собственность неоазиатской бюрократии на государство является частной по отношению, скажем, к зарубежным капиталистам или неоазиатским бюрократам, но по отношению к своим же государственным рабочим (которые, напомним, в отличие от составляющей госаппарат бюрократии принадлежат к государству лишь внешним образом — тем более внешним, чем больше примесь отношений индивидуального управления в системе отношений между ними и государством) она является и частной (в той мере, в какой государственные рабочие не входят в его состав), и авторитарной (в той мере, в какой государственные рабочие входят в его состав). Во-вторых, передача связей по наследству свойственна всем общественно-экономическим формациям, а внутри этих формаций — всем эксплуататорским классам, формой организации которых являются аппараты авторитарного управления. Таким образом, она свойственна (разумеется, наряду с другими видами передачи собственности по наследству) и буржуазии, причем играет тем бoльшую роль по сравнению с остальными видами передачи наследства, чем более монополистическим является капитализм.

(54) Из того факта, что государства типа СССР не были капиталистическими, следует, в частности, то, что по отношению к ним нельзя говорить о колониях и метрополиях. Правда, в отношениях между неоазиатскими и зависимыми от них капиталистическими государствами имеют место и отношения капиталистической эксплуатации [см., напр.: 280, с. 197–200; 812, p. 156–164]; однако внутри неоазиатского общества отношения между господствующими и подчиненными нациями напоминают скорее аналогичные отношения при феодализме и азиатском способе производства. При таких отношениях, между прочим, сплошь и рядом случается, что эксплуатируемые классы господствующей нации столь же (а иногда и более) бедны и ущемлены в правах, как и эксплуатируемые классы подчиненной нации. Между тем при капитализме, как правило, лучше быть угнетенным в метрополии, чем угнетенным в колонии (в Российской империи XVIII века так еще не было, однако в XIX веке она и в этом отношении начала превращаться в стандартную капиталистическую страну).

(55) Здесь с нами совершенно не согласится А. А. Здоров, который в уже цитированной нами книге «Государственный капитализм и модернизация Советского Союза» изо всех сил настаивает на том, что накануне 1917 г. Российская империя оставалась еще во многом феодальной, не совсем капиталистической страной [204, с. 25–34]. Тем самым он сближается с Восленским — которого при этом резко и совершенно правильно критикует [204, с. 9] за отрицание прогрессивной роли Октябрьской революции и сложившихся в СССР производственных отношений (пока последние были молоды и находились в фазе подъема). Ошибка Здорова состоит в том, что он преувеличивает роль остатков, обломков, отдельных элементов — короче говоря, останков — феодализма в сельском хозяйстве, законодательстве и политической системе Российской империи начала XX в. Эти останки он принимает за свидетельство того, что феодализм был тогда еще жив и вовсю боролся с нарождающимся капитализмом.

На самом же деле капитализм утвердился в России еще в XVIII веке, когда крепостные крестьяне фактически стали рабами-пролетариями: их рабочая сила, став товаром, начала приносить помещикам (хозяйство которых, перестававшее быть натуральным еще в XVII веке, уже было ориентировано на рынок) прибавочную стоимость (так же, как рабочая сила чернокожих рабов — плантаторам в Северной, Центральной и Южной Америке), благодаря чему уже при Екатерине II российские помещики были самыми настоящими капиталистами. Правда, в тогдашней России промышленность еще была мала и слаба (кстати, трудившиеся в ней «крепостные» тоже были рабами-пролетариями); однако, вопреки одному из цитированных выше высказываний Маркса, новая общественно-экономическая формация обычно не дожидается, когда новые производительные силы полностью разовьются в рамках старого способа производства — напротив, чаще всего бывает так, что уже начало развития новых производительных сил приводит к тому, что соответствующие им производственные отношения начинают развиваться с опережением, и в результате новый способ производства и соответствующая ему общественно-экономическая формация устанавливаются уже тогда, когда новые производительные силы еще не совсем вытеснили старые. Новые производственные отношения, в свою очередь, стимулируют развитие новых производительных сил — и лишь тогда, уже после окончательного утверждения новой формации, эти новые силы развиваются полностью, вытесняя собою старые… Так очень часто случалось при переходе от первобытного коммунизма к феодализму; так произошло и в ряде европейских стран XVI–XVIII веков (до XVIII века — Нидерланды и Англия; затем — Франция, бó?ьшая часть Германии и т. д.), где капитализм утвердился на основе мануфактуры — то есть еще тогда, когда машинным производством (которому, собственно, и соответствует капитализм как способ производства и общественно-экономическая формация) в этих странах и не пахло. Точно так же и в России в XVIII веке, на основе еще слабоватого мануфактурного производства, уже утвердился капитализм как общественно-экономическая формация, вступивший в начале XX века в стадию монополистического капитализма. Таким образом, хотя и можно говорить о том, что Октябрьская революция чистила бывшую Российскую империю от останков уже мертвой феодальной формации, однако ошибочным было бы мнение — которого как раз и придерживается Здоров, — что в первой половине XX в. там якобы еще происходил переход от феодализма к капитализму, а Октябрьская революция якобы была одним из моментов этого перехода.

Вышеупомянутое мнение лежит в основе излагаемой Здоровым концепции общества в СССР как переходного от феодальной формации к капиталистической — такого, в котором осуществляется первоначальное накопление капитала. Эта концепция, однако, разбивается о тот факт, что в конце XX века утверждение капитализма не способствовало дальнейшему прогрессу производительных сил в бывшем СССР и подобных ему странах, а, напротив, привело к их упадку. В то же время система общественных отношений, существовавшая в Советском Союзе в 30-70-е гг., прошла (так же, как и любая общественно-экономическая формация) фазы подъема, расцвета и упадка — в отличие от периода первоначального накопления капитала, который всюду, где он имел место, был от начала и до конца сопряжен с подъемом производительных сил и общественным прогрессом, лишь временами прерываемым преходящими периодами застоя и упадка. Все это свидетельствует о том, что утверждение капитализма в бывшем СССР не было утверждением новой формации; этот капитализм оказался лишь изначально гниющим укладом, продуктом разложения общества, существовавшего в СССР и еще нескольких подобных странах. А поскольку это общество в свое время очень сильно стимулировало прогресс производительных сил (и лишь со временем начало его тормозить), а также характеризовалось своеобразной системой производственных отношений, в которой рабочая сила не была товаром, а классы отличались по некоторым существенным признакам (эти отличия легко вывести из предыдущего изложения) от классов во всех остальных формациях, известных нам, — следовательно, это была особая общественно-экономическая формация, основанная на особом способе производства.