Чтение онлайн

Представим себе авторитарно управляемую группу, состоящую из нескольких подгрупп. Начальники подгрупп имеют социальную возможность всегда определять, кто из их подчиненных на какую должность будет назначен; стоящий над ними верховный начальник имеет такую возможность по отношению к ним лишь в 90% случаев — в десяти же процентах случаев сами начальники подгрупп передают свои должности по наследству. Представим себе также, что все подчиненные начальников подгрупп полностью подконтрольны им. В таком случае каждый из начальников подгрупп будет причастен к собственности на свою подгруппу на 100%, а верховный начальник будет причастен к собственности на каждую такую подгруппу лишь на 90% — поскольку приказы начальников подгрупп являются продолжением приказов верховного начальника лишь в той мере, в какой он волен смещать этих, подчиненных ему, начальников с их должности.

При отношениях авторитарного управления начальник группы причастен к управлению ею, а также к собственности на нее и на средства ее деятельности, примерно — хотя и не абсолютно точно — в той же мере, в какой он имеет социальную возможность назначать и смещать своих подчиненных. Вот тот краеугольный камень, который заложен в основу наших аргументов в пользу того, что в гитлеровской Германии сохранялся капитализм, а в СССР (скажем мы, забегая вперед) капитализма не было.

(15) «Империализм есть громадное скопление в немногих странах денежного капитала, достигающего, как мы видели, 100–150 миллиардов франков ценных бумаг. Отсюда — необычайный рост класса или, вернее, слоя рантье, т. е. лиц, живущих „стрижкой купонов“, — лиц, совершенно отделенных от участия в каком бы то ни было предприятии, — лиц, профессией которых является праздность» [347, с. 397].

(16) «…в 266 из 500 крупнейших корпораций США капиталисты-предприниматели и члены их семейных кланов занимают 339 главных административных постов. Представители наиболее богатых семей США занимают в 250 крупнейших банках страны 864 директорских поста» [318, с. 177].

(17) То, что важнейшие документы, фиксирующие принятыереальными собственниками решения, не обретают юридическую силу без подписи этих формальных «собственников», ничуть не меняет дела. Если «наследный принц» самоустранился или был более-менее мягко отстранен от ведения дел фирмы, то по прошествии некоторого, достаточно длительного промежутка времени он оказывается практически необратимо исключенным из системы деловых связей между верховными собственниками разных фирм, а также из системы контактов между руководителями разного ранга в «его собственной» фирме. Тогда он оказывается вынужденным силою обстоятельств — независимо от его желания, способностей и воли — механически подписывать те документы, которые фиксируют управленческие решения, в принятии коих он не участвует, — решения реальных верховных собственников «его» фирмы, формально являющихся лишь наемными управляющими.

(18) Спрашивается: почему реальные верховные собственники фирм продолжают отстегивать «наследным принцам» огромные суммы ни за что? Ответ: они, пожалуй, и не прочь бы избавиться от дармоедов, но зачастую это невозможно без такого изменения законов, которое нанесло бы удар по их собственной власти над фирмами — по всей системе реальных отношений капиталистической собственности, взятой в целом. Так что тем, кто реально управляет движением капиталов, приходится отстегивать часть прибыли трутням, ошибочно называемым капиталистами, ради сохранения священного права капиталистической собственности.

(19) Добавим: почему верховные собственники такого рода фирм, в совокупности составляющие верхушку класса монополистической буржуазии, весьма легко смиряются с антитрестовскими законами — законами государств, принадлежащих им? — В. Б.

(20) Журналист левого толка Владимир Сиротин, являющийся в то же время экономистом-неформалом (в основном он занимается разработкой теории государственно-монополистического капитализма; сторонник теории «государственного капитализма в СССР»), сообщил автору этих строк, что в фашистской «республике Сало», существовавшей в 1943–1945 гг. в северной части Италии, государство было единственным собственником производительных сил. Автор этих строк должен сознаться в том, что не владеет достаточной информацией, чтобы составить собственное суждение по этому вопросу; во всяком случае, в научной литературе встречаются мнения, не совпадающие с точкой зрения Сиротина:

«Мы имеем в виду вопрос о так называемой „социализации“ в „республике Сало“, которая называла себя даже „социальной республикой“. Большинство исследователей, обращавшихся к этому вопросу, делают акцент главным образом на демагогическом характере всех лозунгов о „социализации“ экономики, которые на практике действительно были осуществлены лишь в очень ограниченных масштабах» [368, c. 274].

Если Сиротин все-таки прав, то в данном случае имел место неоазиатский экономический уклад, возникший и не долго просуществовавший в рамках капиталистического способа производства. О переходе к неоазиатскому способу производства здесь говорить не приходится, поскольку «республика Сало» — возникшая внутри социального организма, существовавшего до ее появления на свет и продолжавшего существовать одновременно с нею (она была его частью) и после ее гибели — ничуть не способствовала прогрессу производительных сил своего социального организма (и не оказала никакого заметного влияния на развитие производительных сил во всем мире).

(21) Единству госаппарата СССР как субъекта собственности ничуть не противоречит тот факт, что степень концентрации производства в СССР была невысокой: очень крупных предприятий здесь было меньше, чем в США и ряде других капиталистических стран. Существует (в рукописи) очень хорошее исследование Аннет Браун, Бари Икеса и Рэнди Ритермана «Миф о монополии: новый взгляд на структуру промышленности в России», выполненное при поддержке вашингтонского банка «Уорлд Бэнк», — исследование, в котором собран богатый фактический материал; по этому материалу видно, что как СССР, так и современная Россия — это страна главным образом средних, не очень маленьких и не очень больших, предприятий, причем такая ситуация, когда данный вид продукции производится лишь одним-двумя-тремя предприятиями на всю страну, встречается не так уж часто [см. 789]. На такого рода фактический материал любят ссылаться те, кто считает, что в СССР был капитализм, — однако эти факты не имеют никакого отношения к существу вопроса: речь ведь идет не о том, сколько рабочих и машин было собрано вместе на каждом предприятии, но о том, одна или несколько авторитарных организаций владели в СССР этими предприятиями — неважно, крупными ли, средними или мелкими. Если несколько — значит, работники выбирали, к какому именно хозяину им наняться; раз они делали выбор — значит, их рабочая сила изначально принадлежала лично им, и лишь в результате сделанного ими выбора они отчуждали ее от себя, продавали тому или иному из нескольких хозяев; и если бы в СССР все так и было, то это означало бы, что рабочая сила была там товаром, производящим прибавочную стоимость, из чего, в свою очередь, следовало бы, что в Советском Союзе был капитализм. Ну, а если одна — то это означало бы, что на какое бы предприятие ни устроился работник, он все равно оставался у того же самого хозяина (следует помнить, что с 30-х по 80-е гг. каждый трудоспособный гражданин СССР был обязан где-нибудь работать, а устроиться на работу за границей он мог либо в результате эмиграции, либо если бы его направило на эту работу — то есть распорядилось бы его рабочей силой, как своей собственной — само государство, госаппарат СССР); раз работник не мог сделать выбор между несколькими хозяевами и был обречен служить лишь одному определенному — значит, рабочая сила нашего работника изначально принадлежала этому самому хозяину, а ее носитель был изначально отчужден от нее; а это, в свою очередь, значило бы, что в СССР рабочая сила не была товаром, не производила прибавочную стоимость, а потому в Советском Союзе с 30-х по 80-е гг. не было капитализма. Размер предприятий, степень концентрации производства в данном случае не имеют никакого значения. Даже если бы все вообще предприятия в СССР были не крупнее небольшого колхоза, то достаточно единый госаппарат, владеющий ими, все равно был бы единственной в стране гигантской монополией, причем монополией некапиталистической.

Не имеет никакого отношения к рассматриваемому нами вопросу и тот факт, что в СССР работник мог выбирать, куда ему устроиться на работу. Как мы уже видели, еще Тони Клифф прекрасно понимал, что если всеми предприятиями владеет единый хозяин, то выбор и перемена работниками мест работы ничуть не опровергают того факта, что работники не являются наемными, а их труд — товаром. Однако этого совершенно не понимал известный экономист Алек Ноув, пытавшийся доказать наличие рынка рабочей силы в СССР, исходя из наличия выбора и перемены работниками мест работы, а также из того, что государство регулировало движение рабочей силы не столько административными мерами, сколько повышением и снижением зарплат в зависимости от колебаний спроса на рабочую силу в тех или иных отраслях и регионах [858, p. 253–260; 857, p. 201–205]. Не понимают этого и многие из тех, кто считает, что в СССР был капитализм.

Как это будет видно из дальнейшего изложения, широкая распространенность товарно-денежных отношений в СССР тоже не является доказательством в пользу существования там капитализма… Доказать существование капитализма в СССР можно только одним способом: привести неопровержимые факты, согласно которым с 30-х по 80-е гг. более половины постоянных жителей Советского Союза хотя бы раз в жизни встречались с независимой от государства авторитарной организацией, в принципе способной купить рабочую силу у того или иного человека и действительно регулярно покупающей чью-то рабочую силу. Разумеется, таких работодателей надо искать в сфере тогдашней теневой экономики — так, как это и попытались сделать Леонард Шапиро и Джозеф Годсон:

«В 1971 г. не менее, чем 200 нелегальных дочерних предприятий действовали в Одесской области» [863, p. 65].

Вот если окажется, что нечто подобное имело место хотя бы в десятке областей, хотя бы в четырех-пяти союзных республиках на протяжении всего отрезка истории от Сталина до Брежнева включительно, — тогда можно будет считать доказанным, что в СССР рабочая сила таки была товаром и, следовательно, имел место капитализм. А пока нам не предъявили таких данных, мы предпочитаем придерживаться нашей концепции неоазиатского способа производства в СССР.