Чтение онлайн

«У Маркса и Энгельса представление о классах сформировалось из разных источников, в основном — из работ французской исторической школы, основывавшейся на опыте революции 1789 г. У классиков марксизма это представление находилось также под сильным влиянием, с одной стороны, истории античного рабства, а с другой — недовольства рабочих молодым капитализмом. В те времена рабочие психологически еще не расстались с идеалом сельской жизни и подчас были склонны выражать это массовым насилием. С тех пор много воды утекло, выявилось, что значимость рабства в античности была сильно преувеличена, а рабочие в развитых странах давно перестали себя противопоставлять существующим формам производства, вполне интегрировались в социальную систему, составляя часть среднего слоя» [32, с. 30].

Эту точку зрения разделяют с правыми идеологами и такие «левые», как Маркузе и его последователи. В действительности же дело вовсе не в том, что рядовые наемные работники высокоразвитых капстран якобы подкуплены и стали частью «среднего слоя», а в том, что они гораздо более разобщены, чем их деды и прадеды, недавно пришедшие из деревни и еще сохранившие навыки общинной солидарности, выросшие из остатков отношений коллективного управления, сохранявшихся в сельских общинах на протяжении всей их истории. При развитом капитализме доля отношений индивидуального управления и индивидуальной собственности в системе отношений между пролетариями гораздо выше, чем при молодом капитализме; именно поэтому, а вовсе не в силу «закормленности», современные пролетарии гораздо более подавлены и раздавлены капитализмом, чем их предки, «психологически еще не расставшиеся с идеалом сельской жизни» (т. е. с идеалом коллективистской жизни) «и подчас склонные выражать это массовым насилием» именно в силу того, что в их среде еще сохранялась некоторая доля отношений коллективного управления. Жившие в бараках в рабочих поселках, постоянно контактировавшие друг с другом и с детства привыкавшие выручать друг друга, не быть друг другу чужими пролетарии предприятий прошлого были, как это ни удивительно, заметно менее зависимы от своих хозяев, чем пролетарии современных предприятий, живущие каждый в своей квартире в разных концах города, встречающие друг друга только на работе и не всегда знающие всех своих соседей по подъезду. Современный пролетариат интегрирован в капиталистическую систему в той мере, в какой он разобщен внутри себя.

Кстати сказать, не следует смешивать жизнь эксплуатируемых трудящихся в одном бараке или в соседних домах рабочего поселка, с одной стороны, с их жизнью в одной коммунальной квартире, с другой стороны. В первом случае бок о бок жили, как правило, люди, совместно работающие на одном и том же предприятии — и, следовательно, имеющие общий источник средств к жизни и общие интересы по их добыванию. Такие условия способствовали развитию навыков сотрудничества и взаимопомощи между совместно живущими людьми. Во втором же случае, напротив, совместно жили, как правило, люди, добывающие средства к существованию из разных источников, а потому мало заинтересованные в сотрудничестве и взаимопомощи — и, следовательно, относящиеся друг к другу прежде всего как к стесняющим внешним обстоятельствам и конкурентам в борьбе за место под солнцем на квадратных метрах жилплощади. Именно поэтому «коммуналка», в противоположность бараку в рабочем поселке, не столько объединяет пролетариев или государственных рабочих, сколько разъединяет их, противопоставляет их друг другу.

(3) Ошибка Махайского — в его вере в возможность восстания рабочих против исторических законов. На самом деле всякое восстание эксплуатируемых классов есть проявление исторических закономерностей, и успешными такие восстания бывают только тогда, когда этот успех закономерен. К примеру, то, что в XXI веке будут иметь место по всему миру пролетарские восстания, закономерно, потому что закономерен предстоящий третий империалистический передел мира, в ходе которого буржуазия вооружит, организует в воинские части и доведет до отчаяния своих наемных рабов. То, что последние смогут преодолеть свою нынешнюю разобщенность, тоже закономерно — поскольку закономерными будут те большие войны, в результате которых нынешний пролетариат, эта толпа одиночек, вначале будет спаяна узами «окопного братства», а затем устанет от убийства своих братьев по классу, принадлежащих к враждующим армиям. Наконец, в XXI веке человечество на практике проверит наше предположение о том, что победа пролетарских восстаний, если она будет одержана, в конце концов обеспечит закономерный переход к бесклассовому коллективистскому обществу — закономерный в силу того, что сегодня уже существуют такие компьютерные системы, с помощью которых миллиарды людей могут коллективно управлять собой, и не существует непреодолимых технических препятствий, помешающих взявшим политическую власть пролетариям овладеть этими компьютерными системами; если же пролетарские восстания не победят, то человечество столь же закономерно погибнет, поскольку капитализм постепенно превратит Землю в одну огромную радиоактивную, отравленную ядовитыми химикатами помойку.

(4) Сапронов ошибался: эта аналогия еще не является основанием для того, чтобы рассматривать сталинскую коллективизацию как форму первоначального капиталистического накопления. Будем строги в употреблении терминов: первоначальное капиталистическое накопление — это то, что происходит при возникновении капитализма, а до 1917 г. российское крестьянство уже было до такой степени пролетаризировано, что можно не сомневаться в наличии весьма развитого (хотя и периферийного, т. е. далеко не самого преуспевающего) капитализма в России начала XX в. Это очень хорошо понимал Ленин, отдававший себе отчет в том, до какой степени часто продавали свою рабочую силу те крестьяне, которых экономисты народнического и околонароднического толка считали еще не пролетаризированными. (Примером последних является, скажем, А. В. Чаянов, отказывавшийся — и совершенно напрасно — видеть в наемном труде, привлекаемом хозяевами в помощь к своему личному труду, «капиталистический момент организации производства» [725, с. 426].) Достаточно перечитать ленинскую работу «Развитие капитализма в России» [346], чтобы убедиться в том, что уже во второй половине XIX века «первоначальное накопление капитала» было для Российской империи уже давно прошедшим делом. [См. по этому вопросу также 118, с. 114–123].

Капитализм наступает гораздо раньше, чем все рядовые работники превратятся в стопроцентных пролетариев. Если больше половины населения хотя бы иногда продает свою рабочую силу (при том, что в стране уже есть хоть какое-то мануфактурное — а тем более, крупное машинное — производство) — значит, капитализм уже несомненно есть. А в Российской империи после 1861 г. (которым, собственно говоря, и можно датировать полнейшее и окончательное завершение процесса первоначального накопления капитала в России; в основном он завершился уже к концу XVIII века, когда дворяне превратили основную массу рядовых работников-земледельцев в производящих прибавочную стоимость пролетариев– рабов — о последнем см. выше, во второй главе — и тем самым обуржуазились) дело уже обстояло именно так…

Не всякое отнятие средств производства у непосредственных производителей и превращение последних в пролетариев суть первоначальное накопление капитала (тем более не является первоначальным накоплением капитала превращение непосредственных производителей в класс государственных рабочих, рабочая сила которых изначально принадлежит государству и товаром не является). Если бы мы стали называть всякую экспроприацию крестьян и ремесленников-кустарей «первоначальным накоплением капитала», то нам бы пришлось прийти к выводу, что капитализм в собственном смысле слова — это лишь высокоразвитый монополистический капитализм, что история капитализма (за исключением разве что Англии) начинается лишь с середины XX века, а в ряде стран она и до сих пор не началась; отсюда пришлось бы также сделать вывод, что капитализм не есть способ производства и основанная на нем общественно-экономическая формация — ведь эти последние по определению прогрессивны в начале своего существования, а тут получится, что капитализм как таковой есть изначально гниющий монополистический капитализм… Дальше началось бы нагромождение абсурда на абсурд, обесценивающее понятия «способ производства» и «общественно-экономическая формация» как инструменты научного познания: индустриальное общество предстало бы нашим глазам в виде каши из равнозначимых укладов, в которой не разберешь, где предыдущие и последующие этапы развития и каковы закономерности их следования друг за другом. Чтобы избежать этого, нам пришлось бы кинуться в противоположную крайность — и а приори объявить капитализмом (либо развитым, либо недоразвитым — «строем первоначального капиталистического накопления») всякое индустриальное общество, не задаваясь вопросом о том, является ли в нем рабочая сила товаром или нет (между прочим, нечто подобное как раз и сделал М. Инсаров в ряде своих статей — в том числе и в той, что послужила основным источником материалов к этой главе. Сходной точки зрения придерживается и А. Здоров, и ряд других отечественных и зарубежных исследователей), выкрасив весь круг индустриальных способов производства, общественно-экономических формаций и укладов одной капиталистической краской. Однако всех этих сцилл и харибд мы легко избежим, отделив экспроприацию непосредственных производителей при возникновении капитализма от многократно повторяющихся вплоть до перехода к монополистическому капитализму и неоазиатскому строю (и даже позднее) экспроприаций подобного рода — и закрепив название «первоначальное накопление капитала» только за ней, за первой.

(5) На этом примере с величайшей ясностью видно, что индивидуальная личность тем сильнее и внутренне свободнее, чем более сверхличные цели в жизни она себе ставит и чем более эти сверхличные цели наполняют ее внутренним содержанием, формируют ее. Как это ни парадоксально, именно благодаря тому, что Андрей Коркач не на 100% был индивидуальной личностью — благодаря тому, что его во многом сформировали остатки коллективных отношений управления, делающие, как мы помним, ту или иную группу людей единой коллективной личностью, — в той мере, в какой он все-таки был индивидуальной личностью, он был сильной личностью: коллективистское воспитание дало ему те самые сверхличные цели, в борьбе за которые он сформировался и проявил себя как сильный человек. Стопроцентно индивидуальные личности в среднем слабее, чем частично индивидуальные, не окончательно выделившиеся из единого субъекта-коллектива: одиночка, живущий только для себя, в ряде экстремальных ситуаций не видит оснований, зачем ему стоять насмерть, если можно выжить, убежав или сдавшись, — и это с детства накладывает отпечаток на его характер.

Получается удивительная вещь: высокоразвитое индустриальное классовое урбанистическое общество, окончательно разрушая крестьянскую общину и раннекапиталистический рабочий поселок, дотла уничтожая последние остатки первобытных коллективных отношений и окончательно освобождая от них индивидуальную личность, тем самым ослабляет эту личность — и не уменьшает, а напротив, расширяет, делает полным ее подавление и закрепощение хозяевами и начальниками (тем меньшинством индивидуальных личностей, которое достигает большей или меньшей индивидуальной свободы за счет порабощения, подавления, принижения и обезличивания большинства индивидуальных личностей). Либеральная демократия, освободившая индивидуальную личность от гнета феодальных владык, подготовила ее для порабощения капиталистическими монополиями и неоазиатскими государствами. Это очень хорошо понял любимец либералов и фашистов, певец власти, эксплуатации и угнетения Фридрих Ницше — ненавистник либеральной демократии, воспевший ей хвалу в конце своей творческой жизни:

«Я не нашел еще никаких оснований к унынию. Кто сохранил и воспитал в себе крепкую волю, вместе с широким умом, имеет более благоприятные шансы, чем когда-либо. Ибо способность человека быть дрессируемым стала весьма велика в этой демократической Европе; люди, легко обучающиеся, легко поддающиеся, представляют правило; стадное животное, даже весьма интеллигентное, подготовлено. Кто может повелевать, находит таких, которые должны подчиняться… Конкуренция с сильными и неинтеллигентными волями, которая служит главнейшим препятствием, незначительна. Кто ж не справится с этими господами „объективными“, слабыми волей, вроде Ранке или Ренана!

…С внешней стороны: столетие необычайных войн, переворотов, взрывов. С внутренней стороны: все бóльшая слабость людей, события как возбудители. Парижанин как европейская крайность.

Следствия: 1) варвары (сначала конечно под видом старой культуры); 2) державные индивиды (там, где варварские массы сил скрещиваются с несвязанностью по отношению ко всему прежде бывшему). Эпоха величайшей глупости, грубости и ничтожества масс, а также эпоха высших индивидов.