Чтение онлайн

На дворе дома Носова тоже временно открылся кабак, тоже стояли бочки и тоже слышалось:

— Милости просим. На здравие.

Дело шло к полуночи, а город все еще гудел, на улицах все еще шатались кучки совсем опьянелого народа. Во многих кабаках уже не оставалось ни капли вина. Где и не пролили ничего, то все-таки было сухо.

Вдруг среди полной тьмы южной ночи у одного из кабаков Шипиловой слободы раздался отчаянный крив какого-то молодца.

— Помилосердуйте, православные, заступитесь! Только что повенчался, жену отняли, в кремль потащили к немцам.

— Как потащили? Какие немцы?

Через несколько мгновений по всей улице уже перепрыгивало из одной пьяной головы в другую, что обоз с немцами пришел. Всех их уже разместили по разным домам кремля у начальства, до завтрашнего утра. Завтра их всех разместят по городу, поженив вновь на тех самых девицах, которых венчали сегодня. Всех вновь повенчанных девиц указано за ночь поспешить отобрать у молодых мужей, чтобы завтра утром на базаре водить на свейский манер, с треугольными венцами, вокруг корыта.

Из одной слободы по всем слободам, от одного кабака по всем остальным и по всему городу, по всей до риз положения пьяной толпе весть о прибытии обоза ударила как молния. Весть эта не обежала город, а как-то сразу повторилась и сказалась везде, во всех закоулках. Если во многих слободах и дворах на это известие отвечали только охами и вздохами и затем убирались спать, то в Шипиловой слободе загудели раскаты грома.

— Не выдавай, ребята, помогите православные! — кричал сам посадский Носов, стоя на пустой бочке среди толпы. — Пойдем в кремль, отобьем захваченных молодух и отдуем здорово всех гостей обозных!

— Да правда ль то? Пришел ли обоз?.. — робко слышалось кой-где. — Не враки ли все?..

— Нет, не враки… У самых ворот дома Носова воет девка, прозвищем Тють… Она сейчас силком ушла, вырвалась от немцев…

— Вали, ребята, вали на слом! — отозвалась толпа.

— Какие враки! Вот девка Тють сама видела их. Вали!..

И среди темноты густая, но небольшая толпа, сотни в три, неудержимо лихо метнулась по направлению к кремлю и Пречистенским воротам. По дороге толпа все увеличивалась и продолжала двигаться, выкрикивая:

— Вали! Помогите! Не выдавай! Молодух отнимают! Немцы здесь! Немцев на расправу! Девку Тютьку сейчас зарезали. Какую? Какую немцы зарезали! Подавай Тютьку на расправу. Вали!

В самых Пречистенских воротах, очевидно, уже ожидали рьяных и пьяных гостей. Ворота были заперты, и несколько солдат с караульным офицером Варваци оберегали маленькую боковую дверку. Но хитрый грек тотчас смекнул, что тут смертью пахнет, и распорядился так ловко, что бравый офицер, которому выпала на долю эта роковая случайность, — первому выдержать натиск бунтарей, — был молодой Палаузов. Он выступил вперед и холодно, твердо пригрозил оружием.

— Иди, проспись, ребята. Кто сунется, ляжет у меня тут до второго пришествия.

Во многих рядах толпы стали раздаваться голоса, советовавшие взять обходом и идти в другие ворота.

— А то брось, братцы, доутрева!

— Теперь ночь. Нешто ночью повадливо… Заутро.

— А Тють… ребята, все враки! Я ее, подлую, знаю…

— Кого тут роба одолела! — крикнул голос Партанова. — Заутро полгорода в яму сядет за разбитые кабаки. Олухи!

— Вали, небось, налегай. Приперлись уж мучители, испужались!

— Ломай, напри! — крикнул вдруг повелительно и грозно сам Грох.

И, вероятно, кой-кто в передних рядах прибежал к кремлю не с пустыми руками. Зазвенели бердыши, застучали топоры, завязалась драка оружием. Если бы было светло, то теперь в самых кремлевских воротах засверкали бы и заблестели эти бердыши, топоры и ножи. Несчастный Палаузов и горсть караульных солдат защищались упорно и отчаянно, но быстро и легко перебитые повалились все по очереди на землю. Скоро трупы были уже передавлены и перетоптаны серой волной, хлынувшей чрез них и ворвавшейся в кремль, по сорванным и разбитым Пречистенским воротам. Первая капля крови опьянила пуще целых ведер выпитого вина.

— Подавай немцев! — гремела уже остервенившаяся толпа, врываясь в кремль.

Но впереди еще громче кричал голос уже совсем другое слово:

— Подавай воеводу! Подавай мучителей!

И задние ряды повторяли с тем же остервенением:

— Подавай мучителя! Воеводова немца давай! Кровопивцу Тютьку подавай!

Когда Пречистенские ворота были сорваны и не очень большая толпа ворвалась в кремль, то сразу, мгновенно стала расти и быстро превратилась в бушующее море. Всех, что прибежали ради любопытства поглазеть и позевать, теперь нежданно негаданно взмыло и, подхватив, тоже понесло в волнах серого гудящего моря людского. Изредка еще выкрикивали отдельные голоса:

— Подавай немцев!

Но все это море, казалось, забыло или не знало этого первого возгласа. Коноводы искали и требовали.

— Воеводу! Воеводу!

— Мучителей всех! Гонителей веры истинной!

Дом воеводского правления был давно окружен. Сотни две, но не пьяных, а вполне трезвых людей, рвались через сломанные и разбитые двери внутрь дома воеводы. Скоро все горницы были обшарены, все переломано и перебито, несколько стрельцов и один калмычонок исколочены в мертвую. Всей Астрахани известный поддьяк Копылов, связанный веревками по рукам, уже был вытащен на крыльцо под стражей двух стрельцов из своих.

Один из бунтовщиков, стрелец Быков, кричал связанному, дрожащему и на смерть перепуганному Копылову:

— Что, брат! На моей улице праздник. Я у тебя теперь все косточки перещупаю, все жилки повытяну, всю кожу сниму.

Бегающий и шумящий люд искал и уже злобно требовал Ржевского. Но трусливый и опасливый Тимофей Иванович уже давно выбежал из дому и при первых криках в Пречистенских воротах спрятался в такое место, где бы его, по крайней мере, до утра никто не мог найти.

— Несчастненьких, братцы, заключенных забыли, — крикнул появившийся на крыльце Лучка. — Пойдем, рассудим виноватых, отворим яму и всех от вин очистим сразу. Они за нас все будут. Кто хошь, — за мной! Из ямы несчастных выпускать!

— В яму, в яму! — рявкнуло несколько голосов.

Лучка спрыгнул с крыльца и пустился к хорошо знакомой ему двери того ада кромешного, в котором он еще недавно сидел.

Не сразу подалась железная дверь, отделявшая заключенных от улицы. Но у толпы уже давно появились и дубины, и ломы, и топоры. Загудела железная дверь на весь кремль, но долго не хотела уступать. Кирпичи, в которых глубоко засели петли, уступили вместо нее. Железная дверь гулко, тяжело бухнулась, и ринувшаяся толпа начала орудовать в полной тьме.