Чтение онлайн

Пожарский хотел говорить, но ему не дали сказать ни одного слова. Гул выкрикиваний, ругательств и прибауток оглушил его самого.

— Дурьи головы! — воскликнул, наконец, полковник. — Уж коли поверили ушами дурацкому слуху, так и обождали бы обоз, чтобы глазами увидеть.

— А ты обжидал? — крикнул из толпы голос и, расталкивая народ, полез в двум всадникам молодой парень. — Ты, боярин, обжидал? Ты своего племянника вот уже второй день как повенчал! — показал он на Палаузова.

— Что же я, по-твоему, — отозвался, смеясь, Пожарский, — тоже испугался, что его велят за немца замуж выдать?

Народ притих, несколько озадаченный оборотом речи; Пожарский, как будто оказывалось, был прав.

— Ты не переставляй слов, не морочь народ, — крикнул другой голос; это был стрелец Быков. — Не ты упасал родственника, а ты Кисельникову помогал дочь упасти, и жениха ему продал. И денежки в тот сундучок припрятал, где наши утянутые харчевые денежки у тебя откладываются!..

— Вестимо, — загудело отовсюду. — Сам ты повенчал, а другим, вишь, нельзя.

— Уезжай лучше, совести в тебе нет! Уезжай! — крикнули со всех сторон.

Пожарский махнул рукой и выместил на лошади свою досаду. Шибко треснув коня нагайкой, он быстро, в сопровождении офицера, повернул в кремль.

— Ну их к чорту! — заговорил он. — Пущай делают как знают, хоть все завтра начни друг дружку хоронить заживо. Нам какое дело!

Пока шло венчанье во всех церквах, на улицах было шумно, но, видимо, непразднично, невесело, как будто у всякого было чувство, что праздник этот навязан или указан начальством.

В числе других состоявшихся браков были и такие, где все были недовольны — и родители обеих сторон, и жених и невеста. Брак выходил самый нежелательный, неподходящий, из-под палки. Если на него согласились обе стороны, то в виду лихих обстоятельств. Такие свадебные поезды были скорее похожи на похоронное шествие. Во время венчания обе стороны вздыхали, стояли насупившись, а бабы ревели как на похоронах, причитая и поминая властей и лихие времена.

— До чего мы дожили-то? — раздавалось повсюду.

Когда около двух часов дня поезды разъехались из церкви по дворам и во всех домах началось угощенье, то стало, как будто, немного веселее. У всякого хозяина сравнительно гостей было немного, потому что многие отвечали на приглашение присутствовать словами:

— Не разорваться же мне!

У всякого было в городе три, четыре свадьбы у родственников, свойственников или приятелей. Ввиду малочисленности гостей и обильно наготовленных припасов для угощенья, хозяева стали, в силу древнего обычая, зазывать просто прохожих и незнакомых отведать хлеба-соли, выпить малую толику за здоровье молодых.

Через несколько времени вокруг всех домов, где были свадьбы, уже набралось много охотников даром закусить и выпить.

В сумерки весь город повеселел от угощенья. Всякому гостю было мало заботы до того, по охоте или по неволе празднует свадьбу хозяин. Некоторые опохмелившиеся даром, раз отведавши вина, уже сами на свой счет продолжали себя угощать.

В вечерню пробежал слух в народе, что во всех кабаках городских посадский Носов угощает народ на свой счет по случаю замужества родственницы.

Сначала такому дикому слуху никто не поверил. Настолько разума было у астраханцев, чтобы понять нелепость такой выдумки. Будет человек, хоть и богатый, на свои кровные денежки поить вином всякого прохожего, чуть не весь город, из-за того, что какая-то у него дальняя родственница замуж вышла! Однако, слух все рос и как будто подтверждался и, наконец, в действительности подтвердился. Не в одном, а в целом десятке кабаков, на разных улицах, всем являвшимся, кто только пожелает, наливали стакан вина, а денег не брали, говоря, что это про здоровье посадского Носова. Удивлению не было конца.

Когда стало смеркаться, почти вечерело, известие о даровом угощении успело, вероятно, обежать весь город. Если на небе темнело, то на улицах становилось как бы еще темнее или еще чернее. У некоторых кабаков уже стояли и напирали черные тучи народа. У всех на языке и в голове было одно.

— Сказывают, что даром вино наливают. Посадский Носов даром угощает.

И действительно, Во многих кабаках вино лилось рекой и даром.

Ближе к кремлю, около Вознесенских ворот, была такая же темная туча народа и напирала на большой и красивый дом, где помещался один из главных и лучших кабаков города. Заметное волнение, говор, толки, крики, споры колыхали всю толпу из конца в конец. В этом кабаке всякий получал положительный и твердый отказ выдать хоть бы один шкалик даром.

— За Носова счет! — орали голоса в толпе.

— Посадский Носов указал! за его счет!

Но в кабаке и знать не хотели ни Носова, ни его обещанья. Шум все усиливался, колыхание ускорялось. Одни разумные головы убеждали, что это все враки, что не может один посадский человек весь город угощать за свой счет; другие являлись, как свидетели, очевидцы, что действительно Носов угощает. Были люди, которые клялись, что уже выпили по два стакана в разных кабаках, и все за счет Носова. В самый разгар недоуменья, клятв, пересудов и споров, среди спорящих появился молодец, и в темноте немногие лишь признали в нем буяна Лучку Партанова.

— Ребята, — крикнул он, — что же это за ехидство такое! Посадский Носов во все кабаки с утра деньги внес на угощенье православных. Честные люди за эти деньги угощают, а иные криводушные эти деньги взяли, а вина не дают. Давай, братцы, сами за счет Носова выпьем здесь с десяток ведер. Давай просить честно, а не дадут, мы и сами возьмем.

— Вестимо, сами.

— Не дадут, так сами! — рявкнули повсюду и трезвые, и пьяные голоса.

Толпа колыхнулась еще раз, еще сильнее и гульливее… передние ряды вломились в кабак, и через несколько минут все уже затрещало в доме: два-три человека валялись на полу и на крыльце, избитые до полусмерти. Большой кабак был живо разбит, замки и двери подвала сорваны, и уже не стаканы, а ведра и бочки появились на свет Божий.

Весело, с гиками и с песнями выкачивал народ бочки на улицу, ставил стойком, сшибал макушки и распивал вино чем попало, пригоршнями, черепками и шапками. Половина пролитая грязнила улицы, а половина, все-таки, выпивалась, и скоро у кабака был уже не веселящийся, а ошалелый народ.

Что случилось у Вознесенских ворот, буквально повторилось во многих кабаках, где целовальники, будто бы получившие от Носова деньги, не хотели даром угощать народ.

Скоро среди темноты душной летней ночи город начинал принимать дикий, угрожающий вид. Сами виновники этого самодельного праздника в будни, те, у которых в доме были обвенчанные молодые, начинали уже припирать ворота и тушить огонь. Многие астраханцы, знавшие хорошо норов своего родного города, чуяли, что надвигается буря, — буря хуже тех, что бывают на соседе Каспии.

— Давай Бог, чтобы ночь прошла без беды.

Надежда была напрасная. Буря росла и не сама собой, а раздуваемая невидимой рукой, которой чаялось получить от бури этой талант и счастие.

В Шипиловой слободе около двух кабаков не сам народ разбил двери, повытаскал бочки на улицу, а сам хозяин приказал их выкатить. Невидимая рука точно также во многих кабаках города не только без буйства выкачивала бочки, а даже раздавала ковши и шкалики. У этих кабаков тщательно только оберегали вино, чтобы зря не поливать улицы, а пить сколько в душу влезет.