Свидетели эпохи
Шрифт:
В зале повисло напряжение.
– Что вы имеете в виду? – нарушил молчание Ралль.
– Он имеет в виду, что молодая графиня умирает от любви ко мне… уже целых два дня. – Артур не придал особого значения этой новости. – Это скучная тема, давайте о чем-нибудь другом поговорим?
– Вы снова находите это смешным? – вмешался Золотницкий, от дружеского тона которого остались одни воспоминания.
– Спокойно, господа, я уверен, что Андрей Николаевич преувеличивает масштаб катастрофы… С графиней все в порядке. Ну как вы себе представляете, чтобы ее родные допустили, чтобы она сидела взаперти столько времени? Высадили бы дверь, да и всего-то дел на полторы минуты. И я вас умоляю, эта барышня слишком гордая, чтобы сходить с ума…
– Я хотел бы знать, кого вы собираетесь губить дальше? – продолжил разговор Белогорский. – Займетесь фрейлинами государыни?
– Я же сказал, что мне все это наскучило…
– Жаль, жаль мне вас, фон Эссен, но жизнь вас непременно научит, я верю.
– Мы повторяем разговор, начатый неделю назад, господа, давайте сменим тему… – устало выдавил фон Эссен…
– Знаете, мы с вами забыли сделать ставки. Однако я знаю, что вас предупредили, что я всегда играю по-крупному, – продолжил Белогорский. – Вы согласились на партию, но отказаться все же можете.
Белогорский изменился в лице и заговорил, кажется, другим голосом.
– С чего это я должен отказываться от крупных выигрышей? – самодовольно брякнул фон Эссен, но что-то внутри него напряглось.
– С того, что вы только что поставили все, что у вас есть.
#6
Ольга долго не решалась, но все же позвонила в дверь. Резкий советский звонок уже отчетливо нарисовал обстановку во всей квартире. Бабка не сразу открыла. Потребовалось приличное время, чтобы она смогла отпереть все многочисленные замки и засовы. Ольга оказалась в узком изношенном коридоре с характерным запахом старости и лекарств.
– Ой, а я давно вас жду.
– Извините, у меня только сейчас получилось прийти.
– Ой, да, я понимаю… Я тоже такую старуху, все время бы откладывала на потом.
Старушка улыбалась. В ее словах не было слышно осуждения или горечи. Ирония, очевидно, помогала ей справляться с одиночеством, которое сквозило из каждой щели. Она предложила Ольге тапки и пригласила в комнату, сама же прошаркала на кухню, намереваясь заварить чай.
Аккуратная гостиная с ковром на стене, неуклюжим диваном с деревянными подлокотниками и круглым столом под кружевной скатертью. В углу стояла кровать и торшер, на подушке спал большой пушистый серый кот. На стене тикали часы с маятником, а с кухни доносилось шуршание радио. Старый громоздкий телевизор был аккуратно установлен на стопке старых чемоданов, также завешанных пожелтевшим от времени кружевом. Скрипучий шкаф и секретер. Ни одной новой современной вещи. Время здесь как будто остановилось. Мир вокруг шел вперед, но эта квартира была островком эпохи СССР.
– Я уж, наверное, надоела вашей директрисе, звонила ей сто раз, все спрашивала, когда ко мне девочка придет, раз уж договорились. Она такая хорошая у вас, добрая, и много всего для детишек делает, я слышала, молодец.
От этой характеристики Кривцовой Ольга невольно усмехнулась и явно перестаралась с гримасой на лице. То, что кто-то мог воспринимать эту злобную змею позитивно, просто не укладывалось в голове. Вместо ответа Ольга принялась за чай.
– Сахарок бери. Бедные детки. Сладенькое, небось, совсем не дают?
Бабка подвинула поближе к Ольге большое блюдо с зефиром и халвой. Чего-чего, а сладкого в детском доме хватало. Довольно много «неравнодушных» несли к дверям детского приюта сладости и игрушки, веря, что тем самым помогают несчастным детям. Оно, конечно, так и было. Но с годами привыкаешь, и уже не придаешь значения.
Ольга взяла зефир с тарелки и принялась крутить его в руках, пока бабка продолжала:
– Ты, кушай, кушай, а я тебе пока все расскажу. Я вот тут тебе все подготовила, чтобы тебе не писать.
Старушка подвинула к себе стопку тетрадных листов, исписанных мелким почерком, и нацепила на нос очки.
«Боже, неужели эта кипа исписана с двух сторон? Опять выслушивать занудство старой бабки про то, как в войну она ползала между окопов и не спала четыре года», – подумалось Ольге. Ей бы сейчас ее плеер.
Ольга сама не понимала, что именно так отталкивало ее от всего, что было связано с военным прошлым. Из года в год майские праздники превращались в кошмар, когда весь детский дом сгоняли в лекционные залы, ставили на площади с транспарантами, таскали на мемориальные кладбища. Все это сопровождалось заучиванием военных песен, докладами про партизан и пионеров-героев. Каждый год она чувствовала, как ей столовыми ложками впихивают это чувство вины и долга перед теми немногими оставшимися в живых участниками войны. «Они отдали свои жизни, чтобы жили вы!» Но так ли это? Да, несомненно, на долю их поколения выпали тяжелые испытания, но разве за будущее потомков они тогда сражались? Прозябая в тех же окопах, они спасали свои жизни, они мстили за свои загубленные судьбы, они защищали свою эпоху. Вряд ли будешь думать о внуках, когда на тебя несется танк или накрывает артиллерия. И, тем не менее, каждое девятое мая на Ольгу сыпался водопад из «Помни!», «Скажи спасибо!», «Они настоящие герои, а что сделал ты?». Это угнетало и не вызывало ничего, кроме протеста.
Бабулька бубнила что-то про свою жизнь, а Ольга изо всех сил старалась не закатывать глаза.
– Я родилась в 1924 году в Ленинграде. Тогда он только-только стал так называться… До этого был Петроград. Это был замечательный город… Конечно, у родителей были проблемы, все-таки тяжелое время, молодая страна еще была… Но я была ребенком, мне все казалось солнечным… Мы жили тогда на проспекте 25-го октября, папа в аппарате служил и получил там комнату по уплотнению… А ты знаешь, как он теперь называется, этот проспект? – неожиданно обратилась она к Ольге.
– Нет.
– Это Невский, милая.
«Неплохо. На Невском жить кому не пожелаешь?» – пронеслось в голове у Ольги.
– Помню, когда школу заканчивала, как раз в 41 году это было, не найти было наряда, а на выпускном, конечно, хотелось покрасоваться. Я красивая была, стройная. Мама моя по каким-то немыслимым связям достала отрез, и мне за пару дней сшили платье. Красивое-красивое такое, голубое. Мы все пошли встречать рассвет на Дворцовую, а за нами такие же, как мы, парнишки увязались из другой школы. И был там среди них один высокий красивый брюнет. Еще, помню, подумала про него, что он старше, но тоже выпускник оказался. И так смотрел он на меня, а потом подошел, за руки взял и говорит: «Ты моя! Выходи за меня!» А я ведь даже имени его не знала. Но такие глаза у него были… И я согласилась. Мы с площади сразу в ЗАГС пошли и расписались, а днем уже узнали, что война. Там один с фотоаппаратом был, все щелкал нас. Но вот карточки я так и не увидела, а так хотелось хоть бы одну иметь. Ну, на фронт, конечно, потом отправили, я тоже записалась, всю войну надеялась встретить его, но он пропал без вести уже в конце 41-го. После войны меня определили в Москву, я там работала на предприятии, замуж вышла, но чувства совсем не те были. Фамилию специально менять не стала, все думала, как он меня тогда найдет, с дугой фамилией если… Каждый год приезжала в Ленинград, надевала то платье 22 июня и на Дворцовку ходила, верила, что он жив. Так и ходила, пока в платье влезать не перестала. Потом мужа похоронила и сюда перебралась. Очень уж люблю Ленинград, необыкновенный город, он помнит моего Илью, хотя я, сказать по правде, даже не помню его лица.
Старушка похихикала. Ольга дивилась такой глупости. Как можно было выйти замуж за человека, которого она знала меньше часа, а потом всю жизнь его ждать? Логика из другого измерения, так не бывает.
– Последний раз на вокзале, когда он уезжал, написал стихи мне. Сейчас.
Она открыла внутреннюю дверцу секретера, достав оттуда старую картонную папку с серыми бумажками. Покопавшись, она добыла обрывочек с мелкими чернильными строчками.
– Вот, послушай:
Голубка моя, Галочка,
Вернусь к тебе, ты верь,
Ты жди меня, любимая,
Держи открытой дверь…
И будет сердце помнить,
Пока стучит, живое,
Твой силуэт на площади
И платье голубое…
Но внимание Ольги было приковано вовсе не к трогательному стихотворению, оставленному больше полувека назад семнадцатилетней девушке. В поле ее зрения попадала внушительная пачка пятитысячных купюр, спрятанная на этой самой внутренней полочке секретера. Бабка молча сидела за столом, вглядываясь в убористый почерк, ее затягивали воспоминания о тех мгновениях. Действовать надо было сейчас. Трясущимися руками Ольга подняла чашку с недопитым чаем и поставила ее на край блюдца. Чашка перевернулась, как и предполагалось. Старушка дернулась и кинулась спасать свои записи, но клочок со стихотворением все же выскользнул из рук и упал точно в лужу с чаем.