Свидетели эпохи
Шрифт:
– Мне плевать на твои самокопания, – продолжил Зотов, – тебе было поручено дело, а ты с ним не справилась. Иди к черту! Только деньги спустил за зря на всякую дрянь для нее…
Он поднялся, стянул со стула ветровку и вышел. Ольга осталась.
Обычное ее занятие, гуляние по городу, теперь сопровождалось беспробудным рыданием. Наворачивая круги по площади вокруг «железки», она не сразу заметила, что ходит по бесконечному множеству красных листовок, разбросанных под ногами недовольными активистами. Дворники, проклиная их последними словами, собирали листовки в ручную.
Под ночь Ольга все же решилась отправиться домой. Почти без сил, мечтая умыться и провалиться в сон, она, наконец, скрылась за дверью родного особняка. В холле ее догнал Сизов и взволнованно остановил у подножия лестницы.
– Оль, блин, слушай, тут такое дело… – кинулся он объяснять. – Уходи отсюда, там менты твою комнату осматривают! Они ждут, когда ты придешь… Я сказал, что ты придешь…
– Что за бред! – завелась Ольга и продолжила подниматься по лестнице.
– Нет, ты не понимаешь, тебе нельзя туда… Они тебя арестуют и посадят! – Юра вцепился в ее кофту. – Ты украла деньги у ветеранши!
– Что?! Ничего подобного! Я не крала! – она усмехнулась, вывернулась из его рук и поскакала дальше.
– Не ходи туда! Ты что? С ума сошла?
– Я ничего не крала!
– На, вот, я выкупил твой плеер…
Сизов достал из кармана iPоd и вложил его в руку Ольге.
– Уходи!
Но она продолжала подниматься.
– Бабка с инфарктом в больнице, – добавил он ей вдогонку. – Денег нет, они по камерам посмотрели и увидели, как ты выбежала, а через полчаса ее сосед скорую вызвал, так как нашел ее на полу. В подъезд никто посторонний больше не заходил. Убегай!
– Это Зотов! Он ее сосед…
Она ускорила шаг и скоро оказалась у открытой двери своей комнаты. За ее письменным столом сидела Кривцова и разглядывала старинные письма, все вещи были разбросаны, а на выпотрошенной кровати сидел полицейский. Глаза его округлились при виде Ольги, и он, не говоря ни слова, поднялся. Кривцова бросила на девушку прожигающий взгляд.
– Ты совсем сдурела, дрянь! Убийца! Где деньги?
– Беги, дура, чего ты стоишь?! – завопил Сизов.
Не видя и не слыша ничего, она рванула прочь от сорвавшегося с цепи полицейского. Вдоль по коридору, мимо высунувшихся любопытствующих, вниз по лестнице в холл. Двери, ступени, двор до ворот мимо фонтана, набережная, через мост, сквозь парк, сквозь слезы. Все дальше и дальше, пока могла терпеть, как холодный воздух обжигает легкие, надо бежать. Но куда? Сегодня только в ночь.
Всхлипы несчастного старика управляющего, который снова эмоционально расклеился, ничего не могли изменить. Он ничего не знал, не слышал и не видел. Какие чертежи, когда весь дом проигран в карты? В нем одновременно боролись злость и сожаление. Еще эта война, упоминание о которой он все чаще встречал вокруг, и переживал на этот счет гораздо больше, чем фон Эссен.
Сильный хлопок заставил Артура вздрогнуть, а Гольц даже взвизгнул. Быстро убедившись, что в окно залетел камень, а вовсе не чего пострашнее, фон Эссен отправил старика к себе в комнату и велел кухарке напоить его чаем.
Злополучный кирпич преодолел оконное стекло, оставив в нем дыру, но не разбив вдребезги, пролетел всю комнату и остановился в углу у камина. Артур с трудом поднял его и подумал, что человек, метнувший такую «дуру», должен обладать невообразимой силой. Перевернув кирпич, он увидел надпись мелом «Немцы прочь!» и швырнул мерзкое послание на пол.
В конце концов, фон Эссен вышел из дома, оставив дверь нараспашку. Милорд последовал за своим хозяином, радостно пугая прохожих. Артур медленно двигался по набережной, все дальше и дальше, куда глаза глядят. Мучимый головной болью и безысходностью, он не заметил, как прошел всю Фонтанку и добрел до Летнего сада, где устало рухнул на тенистую скамейку. Артуру было все равно. Он достал конверт, который вручил ему Гольц, и извлек на свет письмо. Убористый мелкий почерк покрывал не больше страницы, кроме этого в конверте имелась фотография, выцветшая, бледно-бежевая, с молодым человеком на ней. На обороте стоял штамп фотографа, и от руки было выведено «С. Петрербургъ, февраль 1890 годъ». Отец писал как всегда по-немецки, это не удивляло, но что заставило насторожиться, так это отсутствие обращения – ни Фридрих, ни Артур, ни здравствуй, ничего. Сухой и резкий отравляющий душу монолог. С первых строк Артур понял, что судьба, видимо, решила от души посмеяться…
«Das Foto, das du in deinen H"anden halts – ein Foto deines echten Vaters. Ich denke, er ist es, obwohl ich es nicht genau sagen kann. Das einzige, wor"uber ich mir sicher bin, ist, dass du nicht sein kannst und du bist nicht mein Sohn. Vor vierundzwanzig Jahren hatte ich zu dainen Gl"uck einen v"ollig anderen Blick auf die Welt und zog es vor, dich als meinen eigenen aufzuziehen, anstatt "offentlich "uber den Verrat deiner Mutter zu berichten und all die fiesen Ger"uchte zu best"atigen, die "uber sie kreisten. Ich habe ehrlich gesagt alles getan, was ich konnte. Ich gab dir die beste Ausbildung und schickte dir jedes Jahr Geld. Um deine Anhaftung an mich zu vermeiden, habe ich nicht mit Dir kommuniziert. Jetzt, mit diesem Brief, informiere ich Dich, dass es keine Verbindung zwischen uns gibt, und von nun an sind wir einander fremd. Ich erwiderte alles, was mir einst als Mitgift f"ur deine Mutter "ubertragen wurde. Aber ich schulde dir nichts und du auch mir nicht. Ich verstehe, dass es sinnlos und unvern"unftig ist, Dick f"ur alles verantwortlich zu machen, aber es w"are falsch, Dich nicht "uber Denie Hawknut zu informieren. Ich habe diese Karte in den Sachen Deiner verstorbenen Mutter gefunden und beschlossen, sie zu behalten. Bei jedem meiner Besuche in Russland habe ich in Dir eine "Ahnlichkeit mit einem Mann darauf. Jetzt bist Du eine absolute Kopie davon geworden. Ich sah ihn einmal an der Schwelle unseres Hauses, an dem Tag, an dem Du geboren wurdest und als Deinen Mutter weg war. Sein Name war Arthur, das ist alles was ich "uber ihn weiss. Ich denke, dass die Ausbildung, und der Nachname, deu ich Dir gegeben habe, genug sein wird, um Dein Schicksal kompetent zu erledigen.
F. I. U. von Essen»
«Фотография, что ты держишь в своих руках – фотография твоего настоящего отца. Я предполагаю, что это он, хотя и не могу утверждать наверняка. Единственное, в чем я уверен, это то, что ты не можешь быть, и не являешься мне сыном. Двадцать четыре года назад, на твое счастье, я имел совсем другой взгляд на мир, и предпочел растить тебя как своего, нежели объявлять во всеуслышание об измене твоей матери и подтверждать все мерзкие слухи, которые ходили о ней. Я честно выполнял все, что было в моих силах. Я дал тебе лучшее образование и ежегодно высылал тебе средства. Во избежание твоей ко мне привязанности я избегал общения с тобой. Теперь же этим письмом я сообщаю тебе, что никакой связи между нами нет, и отныне мы друг другу чужие. Я вернул тебе все, что когда-то было передано мне в качестве приданого за твою мать. Но тебе я ничего не должен, и ты мне тоже. Я понимаю, что винить тебя во всем бессмысленно и неразумно, но было бы неверно не поставить тебя в известность о твоем же происхождении. Эту карточку я нашел в вещах твоей покойной матери и решил сохранить ее. С каждым моим приездом в Россию я находил в тебе сходство с человеком на ней. Сейчас ты стал абсолютной его копией. Я видел его однажды, на пороге нашего дома, в день, когда ты появился на свет, и когда не стало твоей матери. Его звали Артур, это все, что я о нем знаю. Я думаю, что данного тебе мной образования и моей фамилии будет достаточно, чтобы ты грамотно распорядился своей судьбой.
Ф. И. У. фон Эссен».
Сказать, что жизнь остановилась – ничего не сказать. Он был уверен, что на дно опускаются медленно, а не срываются вниз в один миг. Артур смотрел, как носится его шотландский сеттер в лучах угасающего летнего солнца. Это было единственное живое существо, которое не покинуло его. Скомкав письмо, и машинально спрятав фотокарточку во внутренний карман, он медленно поднялся и свистнул пса. Тот примчался с палкой и положил ее под ноги хозяину. Артур кинул палку, и собака унеслась выполнять свой долг. Он не мог просить у Белогорского реванша, не мог умолять о возвращении ему особняка. Уже сейчас все это больше не принадлежит барону фон Эссену, это владения князя Белогорского. Лучше сдохнуть, чем быть в долгах у этого солдафона, с полностью отсутствующим чувством юмора. Артур сам не заметил, как оказался на набережной перед Невой. Он медленно дошел до Троицкого моста, перешел большую его часть и остановился, вскинув голову на лучи солнца, горящего в Петропавловском шпиле. Колокола Троицкой церкви делали попытку звонить, но выходило нечто несуразное: по мосту бежала конка. Милорд просунул голову сквозь решетку и заглянул вниз. В мгновение ока Артур оказался на другой стороне перил. Кто-то издали закричал: «Самоубийца!», пес гавкнул, и фон Эссен отпустил руки.
Выживать на улице у нее не получалось. Все снова было против нее. Ночь она провела на лавке в парке, но сгущались тучи, и в следующую ночь на улице будет совсем не до сна. «Куда податься? Куда пойти? Вернуться в детский дом, все объяснить Кривцовой, полицейскому, всем… и будь, что будет, вдруг кто поверит?» – постоянно вертелось у нее в голове. Но если ты бежишь, значит, ты виноват, это все знают. В плеере садилась батарейка. Так холодно и пусто никогда еще не было.
Она быстро перебирала ногами по Невской набережной и уже готова была сдаться и повернуть на Фонтанку, как внезапно ее охватило страшное чувство. Вся ее жизнь переставала иметь смысл. Возможно, смысла в ее существовании никогда и не было. Если даже ее родная мать предпочла отказаться от нее, как только произвела на свет. Тогда зачем все? Зачем и дальше пытаться, карабкаться, искать свое место в жизни, в обществе, в этой проклятой эпохе. Теперь ей одна дорога – тюрьма, ведь доказать она ничего не сможет. Ольга сбавила шаг, она не стала сворачивать налево, вместо этого, пройдя вдоль решетки Летнего сада, она поднялась на Троицкий мост и, остановившись, заглянула в темную воду. На Неве мягко колыхались катера с туристами, по мосту носились дорогие автомобили, и поднимающийся от города гул высасывал душу. Время от времени ее задевали плечами прохожие, но среди них не было тех, кто мог бы ей помочь. Во всем мире не было никого, кто мог бы. Ольга перелезла через перила и, склонившись над высотой, задержала дыхание.
ЧАСТЬ 2
#8
Что чувствуют те, кто бросается с моста? Успевают ли они ощутить боль от удара о плотную поверхность или просто мгновенно теряют сознание? Ольга оказалась в воде. Холодная стихия приняла ее в свои беспощадные владения, отбирая последнее тепло. Однако она была в сознании: ни боли, ни удара, будто бы она не прыгнула с большой высоты, а мягко вошла в воду. Глаза ее были закрыты, но ее руки и ноги постоянно натыкались на что-то барахтающееся. Они вынырнули одновременно и загорланили что есть мочи.