Чтение онлайн

Рузвельт сделал вид, что разделяет предчувствия своих советников. Он утверждал, что лишь уступает неизбежному, что его тактическое отступление по поправке Томаса, которая носила всего лишь разрешительный характер, предотвратит ещё более худшие обязательные инфляционные меры. Но дело в том, что Рузвельт уже несколько месяцев был увлечен инфляционными идеями. Поправка Томаса, предоставлявшая в его руки целый ряд полномочий и оставлявшая на его усмотрение способ и сроки их реализации, как нельзя лучше соответствовала его целям. Готовясь к получению инфляционных инструментов, которые Конгресс собирался ему предоставить, Рузвельт 19 апреля официально вывел Соединенные Штаты из золотого стандарта, запретил большинство зарубежных поставок золота и позволил обменной стоимости доллара дрейфовать вниз. 5 июня Конгресс сделал следующий логический шаг и отменил золотую оговорку во всех государственных и частных контрактах. Теперь путь к «управляемой валюте», объем и стоимость которой не зависели от золота, был расчищен.

Поправка Томаса также разблокировала затор, препятствующий принятию Закона о сельскохозяйственной корректировке. 12 мая президент подписал закон, едва успев к Всемирной экономической конференции, которая должна была состояться в следующем месяце в Лондоне, и слишком поздно, чтобы предотвратить весенние посадки, которые Рузвельт надеялся предотвратить. Поэтому, чтобы реализовать ключевую функцию закона по сокращению площадей, AAA не могло просто заплатить за незасеянные поля. Теперь перед новым агентством стояла гораздо более сложная задача — распахать четвертую часть площадей, засеянных определенными культурами. Многие считали это преступлением против природы, и это мнение подтверждалось сообщениями о том, что неловких мулов нельзя было заставить нарушить все тренировки и инстинкты и растоптать ряды только что проросших посевов. Вскоре этот мульский саботаж самых смелых планов людей можно было воспринимать как дурное предзнаменование множества проблем, которые возникнут на пути самой амбициозной попытки национального экономического планирования в истории Америки.

МЕЖДУ ТЕМ, неустанный законодательный барабанный бой «Ста дней» продолжался. Наслаждаясь властью и энергично распоряжаясь ею, Рузвельт 21 марта направил в Конгресс просьбу о принятии закона, направленного на борьбу с безработицей. Здесь он наиболее резко отошел от мелочной робости Гувера, и здесь он получил наибольшую политическую выгоду. Он предложил создать Гражданский корпус охраны природы (Civilian Conservation Corps, CCC), чтобы нанять четверть миллиона молодых людей для работы в лесном хозяйстве, борьбы с наводнениями и благоустройства. В течение следующего десятилетия CCC стал одним из самых популярных из всех нововведений «Нового курса». К моменту окончания срока действия программы в 1942 году в ней было задействовано более трех миллионов безработных молодых людей, получавших зарплату в размере тридцати долларов в месяц, двадцать пять из которых они должны были отправлять домой своим семьям. Работники CCC строили противопожарные полосы и смотровые площадки в национальных лесах, а также мосты, кемпинги, тропы и музеи в национальных парках. Рузвельт также призвал создать новое агентство — Федеральную администрацию по оказанию чрезвычайной помощи (FERA), чтобы координировать и в конечном итоге увеличить прямую федеральную помощь штатам по безработице. И он несколько несерьезно уведомил, что вскоре даст рекомендации по «широкой программе создания рабочей силы на общественных работах». [248]

Первые две из этих мер — CCC и FERA — стали важными шагами на пути к прямому федеральному участию в помощи безработным, чему Гувер последовательно и самозабвенно сопротивлялся. Рузвельт не проявлял подобной щепетильности, так же как он, будучи губернатором Нью-Йорка, без колебаний принял решение о помощи как о «социальном долге» правительства перед лицом очевидных человеческих страданий. При этом Рузвельт не рассматривал выплаты пособий или работу на общественных работах как средство значительного повышения покупательной способности. Он предлагал их из благотворительных соображений, а также в политических целях, но не в основном в экономических.

Нью-Йоркский опыт Рузвельта преподал ему неизгладимый урок о политической ценности расширения федеральной роли в оказании помощи. Со времен его работы в сенате штата перед Первой мировой войной и до кульминации во взрывоопасном споре с Джимми Уокером, ярко выраженным коррумпированным мэром Нью-Йорка во время губернаторства Рузвельта, политическим заклятым врагом Рузвельта в политике штата был Таммани-Холл, совершенная, шарнирная, на воздушной подушке, с точными инструментами, самосматывающаяся, тысячекиловаттная городская политическая машина. Как и все подобные машины, она была двигателем коррупции, но при этом предоставляла ценные социальные услуги своей армии преданных избирателей. Размышляя об этом нечестивом браке благосостояния и коррупции во время предвыборной кампании, Рузвельт рискнул сказать Тагвеллу, «что, возможно, „Таммани“ удастся подорвать, сняв с неё ответственность за безработных. Что бы случилось с организацией, — задавался вопросом Рузвельт, — если бы не нужно было делать подачки… ? Таммани может быть разрушена, если помощь будет действительно организована. Люди, получающие помощь, не будут пользоваться услугами Таммани. Они были бы независимы». [249] Что ещё более интригующе, возможно, их зависимость можно было бы перенести с местного босса на национальную, демократическую, администрацию. Подобно схеме Александра Гамильтона по обеспечению лояльности кредиторов новому национальному правительству путем принятия на себя федеральных долгов штатов, Рузвельт искусно перенес бы первичную политическую лояльность безработных из их местного политического клуба в Вашингтон, навсегда сломав исторический приводной вал городской политической машины.

Эти первые скромные шаги по непосредственному участию федеральных властей в социальном обеспечении также привлекли внимание другого соратника Рузвельта из Нью-Йорка, Гарри Хопкинса, которого Рузвельт вскоре назначит федеральным администратором помощи. Курящий, пустоглазый, нищий социальный работник, жестко говорящий, с большим сердцем, сочетающий сардоническое и сентиментальное, Хопкинс представлял собой важный и долговечный компонент того, что можно назвать формирующейся политической культурой «Нового курса». Как и Адольф Берле, будущий министр финансов Генри Моргентау-младший и министр труда Фрэнсис Перкинс, Хопкинс был воспитан в традициях Социального Евангелия. Искренние, высокодуховные, а иногда и снисходительные, социал-евангелисты были миссионерами среднего класса для промышленного пролетариата Америки. Вдохновленные протестантскими священнослужителями конца XIX века, такими как Вальтер Раушенбуш и Вашингтон Гладден, они стремились к моральному и материальному улучшению положения бедных, и у них были как смелость, так и предрассудки, связанные с их убеждениями. Берле и Моргентау некоторое время работали в поселенческом доме Лилиан Уолд на Генри-стрит в Нью-Йорке, Перкинс — в доме Джейн Аддамс в Халле в Чикаго, а сам Хопкинс — в нью-йоркском доме Кристадора. Среди шума и убожества переполненных иммигрантских кварталов все они на собственном опыте убедились, что бедность может быть безвыходным образом жизни, что идея «возможностей» часто оказывается насмешкой в шатком, нищенском существовании рабочего класса. Вместе с Франклином Рузвельтом они решили что-то с этим сделать. Назначение Перкинса на пост министра труда дало некоторую подсказку о том, как их патрицианский покровитель намеревался довести дело до конца. Перкинс не была традиционным мужским трудовым лидером, назначенным руководить этим самым мачо среди правительственных бюро; она была женщиной — социальным работником. Как заметил Артур М. Шлезингер-младший, Перкинс, как и Рузвельт, была склонна «больше интересоваться тем, чтобы делать что-то для рабочих, чем тем, чтобы дать им возможность делать что-то для себя; и её акцент на посту министра был скорее на улучшении стандартов работы и благосостояния, чем на развитии самоорганизации рабочих». [250]

Что касается общественных работ, Рузвельт оставался скептиком. Прогрессисты в Конгрессе все ещё настаивали на строительной программе стоимостью 5 миллиардов долларов, но Рузвельт повторил настойчивое требование Гувера, чтобы общественные работы были самоокупаемыми. Он также поддержал вывод Гувера о том, что на полке лежат приемлемые проекты на сумму около 900 миллионов долларов. «Не пишите истории о пяти или шести миллиардах долларов общественных работ», — предостерег он репортеров 19 апреля. «Это дико». [251] Когда 29 апреля на встрече в Белом доме Перкинс навязал ему список предлагаемых проектов на сумму 5 миллиардов долларов, он ответил тем, что прошелся по нью-йоркским проектам пункт за пунктом, в подробностях указав на несостоятельность большинства из них. В конце Рузвельт уступил политическому давлению и позволил выделить 3,3 миллиарда долларов для новой Администрации общественных работ. Но он также предпринял шаги, чтобы гарантировать, что PWA будет скупой и жесткий в распределении этих средств.

Рузвельт ещё раз продемонстрировал своё стремление сохранить хотя бы видимость фискальной ортодоксии, когда учредил отдельный «чрезвычайный бюджет» для расходов на помощь и занятость. Он обещал, что обычный бюджет будет сбалансирован, но не считал справедливым «включать в эту часть бюджета расходы, связанные с тем, чтобы люди не голодали в этой чрезвычайной ситуации… Нельзя допустить, чтобы люди голодали, но этот кризис голода не является ежегодно повторяющейся статьей расходов». [252] Хотя критики Рузвельта высмеивали его как бухгалтерский трюк, сама идея чрезвычайного бюджета точно отражала его стойкое уважение к общепринятой бюджетной мудрости, а также его веру, напоминающую неоднократно разбитые надежды Гувера, в то, что кризис может скоро закончиться.

УПОРНАЯ БЕРЕЖЛИВОСТЬ Рузвельта, особенно в отношении общественных работ, усугубляла положение его прогрессивных союзников, но они находили много интересного в его политике в области общественной власти. Это была область, которой Рузвельт, так редко глубоко анализировавший какую-либо тему, уделял нехарактерно кропотливое внимание. Его знания о сложных бухгалтерских и оценочных процедурах, применяемых в коммунальном хозяйстве, по мнению Тагвелла, «достойны пожизненного студента». [253] Его передовые взгляды по этому вопросу привлекли к нему внимание прогрессистов. В январе 1933 года Рузвельт в сопровождении великого паладина общественной власти Джорджа Норриса нанес эмоциональный визит в Маскл-Шоулз, штат Алабама. Плотина Уилсона в Маскл-Шоалс на реке Теннесси была построена федеральным правительством во время Первой мировой войны, чтобы облегчить производство селитры для изготовления взрывчатых веществ; строительство было завершено слишком поздно для использования в военное время, и с тех пор она стала костью политических разногласий. Частные коммунальные компании, сражаясь молотом и когтями, при помощи президентов Кулиджа и Гувера, неоднократно блокировали план Норриса по эксплуатации гидроэлектростанций плотины федеральным правительством. Теперь Рузвельт впервые увидел великую плотину, символ прогрессивных разочарований и прогрессивных надежд. Он был поражен видом и звуком пенящихся вод, с грохотом низвергающихся через её массивные водосливы. В обширной окружающей долине Теннесси семьи по ночам освещали свои хижины керосиновыми лампами и готовили пищу на дровяных печах. Для Рузвельта этот контраст был невыносим.

«Он действительно с вами?» — спросил Норриса репортер по возвращении в Вашингтон. «Он больше, чем со мной, — ответил пожилой сенатор, — потому что он планирует пойти ещё дальше, чем я». [254] 10 апреля Рузвельт поставил Конгресс в известность о том, как далеко он намерен зайти. «Развитие Маскл-Шоулз — это лишь малая часть потенциальной общественной пользы всей реки Теннесси», — сказал Рузвельт. Он потребовал создать государственную корпорацию Tennessee Valley Authority (TVA), которая должна была вырабатывать и распределять гидроэлектроэнергию из Маскл-Шолс, строить новые плотины для защиты от наводнений и дополнительные генерирующие мощности, производить удобрения, бороться с эрозией почвы и вырубкой лесов, проложить 650-мильный судоходный водный путь от Ноксвилла в верхнем течении реки Теннесси до Падуки на реке Огайо, улучшить медицинское и образовательное обслуживание в депрессивной долине, способствовать сохранению природы и развитию рекреационных объектов, а также привлечь в регион новые отрасли промышленности. Представление Рузвельта о том, что может сделать TVA, поражало воображение.

Даже Норрис был поражен его смелостью. «Что вы скажете, когда вас спросят о политической философии TVA?» — спросил Норрис у Рузвельта. «Я скажу им, что это ни рыба ни птица, — ответил Рузвельт, — но, что бы это ни было, оно будет ужасно вкусным для жителей долины Теннесси». И что бы это ни было, Рузвельт не хотел, чтобы это было чисто региональное блюдо, подаваемое только в границах водораздела реки Теннесси. «Если мы добьемся здесь успеха, — сказал Рузвельт Конгрессу, — мы сможем шаг за шагом развивать другие крупные природные территориальные единицы в пределах наших границ». [255]