Чтение онлайн

Способствовал этой возможности и усложнял её состав семьдесят третьего Конгресса, избранного при Рузвельте в 1932 году. Более половины его членов были избраны после 1930 года — 14 новых сенаторов и 144 новых представителя в 1932 году и столько же двумя годами ранее. В подавляющем большинстве это были «дети Депрессии», их политическая карьера зародилась в период кризиса, а будущее зависело от того, что с этим кризисом нужно что-то делать, и делать это как можно скорее. Хотя большая часть руководства Демократического конгресса оставалась старой гвардией, южной, аграрной и консервативной, рядовое демократическое большинство в обеих палатах состояло в основном из свежих, северных, городско-индустриальных представителей, по крайней мере, потенциально либеральных. Как минимум, они были нетерпимы к бездействию, подталкиваемые своими избирателями к борьбе с Депрессией, и их вряд ли заставят замолчать апелляции к традициям. Они были ещё не сформировавшейся и не окрепшей силой, которую Рузвельт мог бы приспособить для своих целей по переделке партии — или же силой и стремительностью, которые могли бы заставить президента действовать.

Инфляция была одной из мер, способных объединить это разрозненное сборище демократов в Конгрессе. Вызванный рост цен облегчил бы бремя долгов, повысил бы стоимость активов и товаров, разжижил бы кредитную систему и дал бы толчок новому экономическому старту — так звучали аргументы. К традиционному инфляционному хору в Конгрессе присоединились новые голоса, и к началу 1933 года их требования разразились бурным крещендо. К ужасу «мозговых трестеров», Рузвельт, казалось, был очарован их музыкой. «Он раздражал своих экономических советников, — писал Тагвелл, — тем, что упорно возвращался к монетарным устройствам, принятым им самим. В глубине души мы верили в надежные деньги. Гринбек был частью популистской традиции, которая, как мы надеялись, осталась позади. Мы прекрасно понимали, что это не так; его сторонники звучали все громче и громче; все старые схемы удешевления денег, очевидно, были ещё живы, и появилось множество новых. Губернатор хотел знать о них все. Мы с содроганием предоставили ему информацию». [227]

ТАКОВ БЫЛ запутанный набор советов по политике, который преследовал избранного президента и нестабильное созвездие политических сил, сформировавшееся в Вашингтоне в день инаугурации. Рузвельт столкнулся с бюджетниками и инфляторами, регуляторами и разрушителями доверия, традиционалистами-южанами и беспокойными городскими либералами. Чтобы подчинить непредсказуемый новый Конгресс своей воле, Рузвельт расчетливо удержал распределение около ста тысяч рабочих мест среди заслуженных демократов до окончания специальной законодательной сессии, которую он попросил созвать 9 марта 1933 года. Таким образом, в первые месяцы президентства Рузвельта большинство правительственных бюро и департаментов все ещё были укомплектованы республиканцами, оставшимися от администрации Гувера. Так, Моули записал своё впечатление о том, что Рузвельт и его окружение «стояли в городе Вашингтоне 4 марта, как горстка мародеров на враждебной территории». [228]

Вашингтон в 1933 году был ещё просторным, неторопливым городом с ярко выраженным южным колоритом. Ещё не обросший пригородами, он мечтательно спал среди пологих лесных массивов Вирджинии и Мэриленда, его медленные ритмы демонстрировали «временные» здания времен мировой войны, которые все ещё были разбросаны по городу, и недостроенные колонны того, что со временем станет Министерством труда. Это ещё не был имперский город, оживлённый центр политического и экономического командования, каким его собирался сделать Рузвельт.

Субботним утром в день инаугурации улицы обычно вялой столицы начали заполняться шумными демократами, жаждущими отпраздновать окончание своего долгого изгнания из политической власти. Вашингтон, украшенный бантами и обвешанный веселыми политическими юнкерами, пытался создать настроение, не поддающееся серой пасмурной погоде и способное хоть на мгновение сдержать мрачную тревогу, охватившую всю нацию. Ведь за праздничной атрибутикой Вашингтон 4 марта 1933 года был городом на осадном положении. А в городах и деревушках за пределами столицы миллионы американцев с опаской косились на него.

Осада началась, как это уже стало до тошноты знакомо за предыдущие три года, с очередной банковской паники. Она началась в Мичигане, где 14 февраля губернатор объявил восьмидневные банковские «каникулы», чтобы уберечь от краха пошатнувшиеся банки своего штата. Столь радикальные меры в одном из ключевых промышленных штатов вызвали толчки по всей стране. Опасения общественности по поводу банковской системы и разочарование в банкирах усилились в этот момент благодаря откровениям, прозвучавшим в зале слушаний банковского и валютного комитета Сената, где советник комитета Фердинанд Пекора ежедневно вытягивал из князей Уолл-стрит скандальные признания в злоупотреблениях, фаворитизме, уклонении от налогов и коррупции. Несмотря на решительные возражения Гувера, Конгресс ещё больше подорвал доверие к банкам, опубликовав названия учреждений, получающих кредиты RFC, — эта политика была равносильна передаче в эфир официального реестра самых хилых и находящихся под угрозой исчезновения банков.

Пережив три года депрессии и став свидетелями более пяти тысяч банкротств банков за последние три года, американцы на этот раз отреагировали на происходящее с неистовой поспешностью и отчаянием последней надежды. Тысячами, в каждой деревне и мегаполисе, они бежали в свои банки, выстраивались в очереди с сумками и ранцами и уносили свои вклады в валюте или золоте. Они прятали эти драгоценные остатки своих сбережений под матрасом или в банках из-под кофе, зарытых на заднем дворе. Более состоятельные вкладчики вывозили золото из страны. Цены на акции снова упали, хотя и не с высоты 1929 года.

Эта очередная банковская паника побудила Гувера 18 февраля обратиться к Рузвельту с «дерзким» призывом сделать жест, который успокоил бы взволнованный финансовый мир. Не получив ответа, Гувер 28 февраля вновь обратился к Рузвельту с просьбой сделать какое-нибудь обнадеживающее заявление. «Заявление, сделанное даже сейчас в том ключе, который я предложил», — умолял Гувер, — «избавило бы миллионы людей от потерь и трудностей». Далее он предложил Рузвельту созвать специальную сессию Конгресса как можно скорее после дня инаугурации. [229] И снова Рузвельт отказался. Без согласия избранного президента временный президент не будет действовать. Из Вашингтона пришло лишь молчание.

Но в холлах банков по всей стране не было тишины. Кричащие вкладчики толкались и протискивались к кассам, требуя свои деньги. В каждом штате банковская система дрожала, прогибалась, и от окончательного краха её спасли только каникулы, объявленные правительством. Банки Мэриленда были закрыты на три дня по указу правительства 24 февраля. Аналогичные закрытия последовали в Кентукки, Теннесси, Калифорнии и других странах. Утром в день инаугурации Нью-Йоркская фондовая биржа внезапно приостановила торги; то же самое сделал и Чикагский торговый совет. К тому времени правительственные постановления закрыли все банки в тридцати двух штатах. Практически все банки были закрыты ещё в шести штатах. В остальных штатах вкладчики могли снять не более 5 процентов своих денег, в Техасе — не более десяти долларов в день. Инвесторы перестали вкладывать деньги, а рабочие — работать. Около тринадцати миллионов пар рук, готовых к работе, не могли найти себе занятие по душе. Многие из них бездействовали в течение трех лет. Теперь они сжимали руки в тревожном разочаровании или с надеждой молились друг другу. Самая богатая страна в истории, надменная цитадель капиталистической эффективности, всего четырьмя годами ранее являвшаяся образцом, казалось бы, вечного процветания, страна гордости пилигримов, мечтаний иммигрантов и манящих границ, Америка лежала в напряжении и неподвижности, превратившись в пустырь экономического опустошения. [230]

Накануне инаугурации, в пятницу, 3 марта, Гувер предпринял последнюю попытку заручиться сотрудничеством Рузвельта. Жест уходящего президента был глупым по своей запоздалости и обреченным на тщетность по манере подачи. Отказавшись передать своему преемнику обычное приглашение на предъинаугурационный обед в Белом доме, Гувер нехотя согласился принять Рузвельтов на послеобеденный чай. Затем он превратил этот и без того не слишком приятный светский приём в неловкий призыв к Рузвельту в последнюю минуту использовать сомнительные полномочия Закона о торговле с врагом во время мировой войны для регулирования поставок золота за границу и снятия денег из банков. Встреча закончилась неудачно. На вежливое предложение Рузвельта о том, что Гувер не обязан делать традиционный ответный звонок избранному президенту, Гувер ответил ледяным тоном: «Мистер Рузвельт, когда вы проработаете в Вашингтоне столько же, сколько я, вы узнаете, что президент Соединенных Штатов никому не звонит». Разгневанный Рузвельт выпроводил свою разгневанную семью из комнаты. Кроме необходимой близости во время инаугурационных формальностей на следующий день, эти два человека больше никогда не видели друг друга. [231]

ДЕНЬ ИНАУГУРАЦИИ Рузвельт начал с посещения короткой службы в епископальной церкви Святого Иоанна. Директор его старой Гротонской школы Эндикотт Пибоди молился Господу, чтобы Он «благословил раба Твоего Франклина, избранного в президенты Соединенных Штатов». После короткой остановки в отеле «Мэйфлауэр», чтобы срочно посоветоваться со своими советниками по поводу все ещё продолжающегося банковского кризиса, Рузвельт облачился в свой официальный наряд и отправился в Белый дом. Там он присоединился к изможденному и невеселому Гуверу, чтобы проехать по Пенсильвания-авеню к инаугурационной платформе на восточной стороне Капитолия.