Чтение онлайн

СО ВСЕХ СТОРОН на Рузвельта оказывалось давление с целью заставить его принять на себя обязательства по тому или иному средству борьбы с депрессией или структурной реформе. Его пассивная, ни к чему не обязывающая позиция в эти преднаугурационные дни, наряду с постоянно углубляющимся кризисом, гарантировала дикое разнообразие политик, которые будут на него давить, и порой отчаянную горячность, с которой их будут требовать.

Давление исходило прежде всего от его собственного политического штаба — группы экспертов по экономике и праву, собранных во время предвыборной кампании и известных в народе как «Мозговой трест» (первоначально называвшийся «Мозговой трест»). Несмотря на то, что «Мозговой трест» был сильно превознесен в учебниках истории, это была небольшая и довольно скоротечная группа советников, чье самое долговременное наследие лежит скорее в области литературных описаний раннего «Нового курса», чем в области долгосрочных результатов политики. Основателем группы был Раймонд Моули, в 1932 году сорокашестилетний профессор государственного управления в Барнард-колледже Колумбийского университета, специализировавшийся на уголовном правосудии. Рузвельт впервые встретился с ним в 1928 году и, будучи губернатором Нью-Йорка, заручился помощью Моули в разработке нескольких предложений по реформированию тюремной и судебной систем штата. Весной 1932 года, когда Рузвельт готовился к президентской кампании, Моули с готовностью откликнулся на просьбу кандидата дать профессиональный совет по целому ряду национальных вопросов. Моули начал практику доставки различных академических коллег в Олбани поздним вечерним поездом из Нью-Йорка. После хронически безразличного обеда, во время которого Рузвельт мог тоскливо пробормотать своей кулинарно апатичной жене о блюдах, которые он хотел бы отведать, группа удалялась в пещерную, запыленную гостиную. Участники дискуссии разваливались на мягких диванных подушках, обстреливая заученными залпами хорошо изношенный турецкий ковер, а Рузвельт слушал, расспрашивал, высказывал своё мнение и впитывал информацию. В полночь заседание внезапно заканчивалось, и гости спешили на поезд обратно в Нью-Йорк.

В течение нескольких недель Рузвельт, похоже, находил советы трех из этих научных посетителей особенно приятными. Помимо Моули, это были Рексфорд Гай Тагвелл, экономист Колумбийского университета, и Адольф А. Берле-младший, профессор Колумбийской школы права. Вместе с давним политическим доверенным лицом Рузвельта Сэмюэлем И. Розен-мэном, советником губернатора, Бэзилом «Доком» О’Коннором, партнером Рузвельта по юридическому цеху, и ярким протеже финансиста Бернарда Баруха, Хью Джонсоном, они составляли то, что Рузвельт называл своим «тайным советом», пока в сентябре репортер New York Times не придумал название «Мозговой трест».

Помимо личной привязанности к Рузвельту, академические члены этой группы разделяли несколько убеждений. (Моули писал, что Рузвельта в первую очередь привлекли его «живая энергия, теплота, сочувствие, активность». «Остальное не предшествовало, а следовало за этими голыми фактами»). [212] Три из этих убеждений имели особое значение. Во-первых, «мозговые тресты» согласились с тем, что причины и способы лечения депрессии лежат на внутренней арене. Бесполезно и пагубно искать средства лечения, как это делал Гувер, на международной арене.

Во-вторых, все они считали себя наследниками той традиции прогрессивной мысли, которая лучше всего выражена в классической работе Чарльза Ван Хайза 1912 года «Концентрация и контроль: Решение проблемы доверия в Соединенных Штатах». И Берл, и Тагвелл в 1932 году вносили важный вклад в эту интеллектуальную традицию своими собственными работами. Берле вместе с Гардинером К. Минсом опубликовал в 1932 году книгу «Современная корпорация и частная собственность», в которой приводились доводы в пользу пересмотра прав собственности и более активного государственного регулирования экономики. Книга Тагвелла «Промышленная дисциплина и государственное искусство» появилась в 1933 году. Нитью, связывающей эти несколько трудов в общую интеллектуальную линию, был аргумент, кратко изложенный в названии книги Ван Хиза: концентрация экономической власти в огромных промышленных предприятиях является естественной и полезной чертой современных развитых обществ; и что эти огромные концентрации частной власти требуют создания соразмерно мощных общественных органов контроля, или государственных регулирующих органов. Берле и Тагвелл пошли дальше, утверждая, что правительство имеет право и обязано не просто регулировать отдельные сектора экономики, но и управлять различными частями экономики в соответствии с общим планом.

В-третьих, эти идеологические обязательства подразумевали враждебное отношение к тому, что «Brain Trusters» назвали «философией Вильсона-Брандейса» по разрушению доверия, или к тому, что Моули высмеял как причудливую веру «в то, что если Америка снова станет нацией мелких собственников, бакалейщиков на углу и кузниц под раскидистыми каштанами, то мы решим проблемы американской жизни». [213]

По мнению «мозговых трестеров», Луис Брандейс был «тёмным ангелом» Вудро Вильсона, человеком, чьи советы, подрывающие доверие, по мнению Тагвелла, пустили под откос движение реформ начала двадцатого века и затормозили разработку надлежащей промышленной политики почти на два десятилетия. Брандейс, назначенный Вильсоном в Верховный суд в 1916 году, в 1932 году (и до 1939 года) все ещё занимал высокий пост. Следовательно, он был отстранен от прямого влияния на экономическую политику. Но у него был верный заместитель и идеологический родственник в лице Феликса Франкфуртера, блестящего профессора права из Гарварда, уроженца Вены, который вскоре станет своего рода агентством по трудоустройству, чьи протеже занимали многие важные должности в рамках «Нового курса». Франкфуртер тоже был частым гостем в Олбани в 1932 году, с горечью заметил Тагвелл, и «Франкфуртер был выходцем из Брандейса». [214]

То, что колумбийские «планировщики» и гарвардские специалисты по доверию одновременно вливали в уши Рузвельта свои политические зелья, было ранним свидетельством широкого и, по-видимому, беспорядочного эклектизма, которым отличались умственные привычки Рузвельта. На самом деле, несмотря на широкое согласие по многим вопросам, члены «мозгового треста» часто расходились во мнениях относительно конкретной политики. По самому срочному вопросу, стоявшему перед ними, «относительно того, что можно сделать с Депрессией», как откровенно признал Тагвелл, «не было никакого согласия». [215] Берл, сторонник Гувера в 1928 году, применял свой скрупулезный юридический ум прежде всего для осмысления реформ банковской системы и рынков ценных бумаг. Его основной подход был очень похож на подход Гувера, хотя он также склонялся к инфляционным идеям, чего не могли допустить ни Гувер, ни товарищи Берла по «мозговому тресту». Моули взял ещё один лист из книги Гувера и продвигал идею добровольного сотрудничества бизнеса и правительства, чтобы уменьшить расточительную конкуренцию.

Тагвелл, которого Моули сравнивал с «коктейлем», потому что «его разговор подхватывал вас и заставлял ваш мозг работать быстрее», был самым политически радикальным из группы, а также самым личным и самым интеллектуально смелым. [216] В свободных дискуссиях в гостиной губернатора в Олбани его прыгучий ум часто опережал остальных, элегантно переходя от глубокого анализа к масштабным выводам. Его интересовали не реформы финансовых институтов, не инфляция и даже не саморегулирование промышленности, а радикальная реструктуризация всей американской экономики под руководством правительства. В красноречивых и остроумных фразах, искусно используя репертуар образных выражений и метафор мастера-педагога, чтобы сделать свои тезисы конкретными и доступными, он призывал Рузвельта к «недопотребляющему» объяснению Депрессии. По его словам, владельцы промышленности не смогли передать справедливую долю впечатляющего роста производительности 1920-х годов труду в виде более высокой зарплаты или потребителям в виде более низких цен. Таким образом, образовался порочный круг: покупательная способность рабочих не успевала за производственными возможностями индустриальной экономики, запасы накапливались, и в итоге заводы пришлось закрыть, а рабочих уволить. Хуже того, постоянная сельскохозяйственная депрессия лишила промышленных производителей огромной доли потребительского спроса, которым они могли бы воспользоваться, если бы американская экономика была более сбалансированной. Слово «баланс» быстро становилось популярным в кругах «Нового курса», и нигде оно не звучало так настойчиво, как в проворном, пытливом уме Тагвелла.

Глубоко в субстрате размышлений Тагвелла о «недостаточном потреблении» лежал практически нераскрытый пласт предположений об историческом состоянии развития индустриальных экономик, в частности экономики Соединенных Штатов. Иногда называемое тезисом «зрелой экономики» или «стагнации», это представление подразумевало, что эпоха экономической экспансии фактически закончилась. Технологические границы были достигнуты. Никаких великих инноваций, подобных тем, что породили гигантскую автомобильную промышленность, не предвиделось. Конец иммиграции и снижение рождаемости означали замедление или даже отрицательный прирост населения. Таким образом, развитым обществам больше не нужно было концентрироваться на организации производства товаров с большей эффективностью или в большем количестве. Их кардинальной проблемой стало «перепроизводство» — естественная обратная сторона «недопотребления».

Рузвельт озвучил этот тезис в памятной предвыборной речи, подготовленной Адольфом Берлом, перед Клубом Содружества в Сан-Франциско 23 сентября. «Простой строитель большего количества промышленных предприятий, создатель большего количества железнодорожных систем, организатор большего количества корпораций, скорее всего, будет опасен, чем полезен», — сказал Рузвельт. «День великого промоутера или финансового титана, которому мы давали все, лишь бы он строил или развивал, прошел. Теперь наша задача — не открытие, не эксплуатация природных ресурсов, не производство большего количества товаров. Это более трезвая, менее драматичная задача — управлять ресурсами и заводами, которые уже есть в наличии, стремиться восстановить внешние рынки для наших излишков продукции, решать проблему недопотребления, приводить производство в соответствие с потреблением, распределять богатство и продукты более справедливо». [217]

Вокруг этой речи было много споров. Многие историки утверждают, что в ней было больше мыслей Берла, чем Рузвельта, и в ней прозвучали нехарактерные для Рузвельта нотки энтропии и пессимизма. Но каким бы нетипичным ни был темперамент Рузвельта, речь точно отражала теории истории и экономические принципы, которые Рузвельт неоднократно слышал, как его обсуждали на вечерах с «Brain Trusters». Она также соответствовала положениям других его предвыборных выступлений, в частности, в Оглторпском университете 22 мая, когда он говорил о «бессистемности» и «гигантских растратах» в американской экономике, её «излишнем дублировании производственных мощностей», предсказал, что «наша физическая экономическая структура не будет расширяться в будущем с той же скоростью, с какой она расширялась в прошлом», и призвал поэтому думать «меньше о производителе и больше о потребителе». Философские предпосылки выступлений в Клубе Содружества и Оглторпе — акцент на потреблении, а не на производстве, экономика распределения, а не экономика создания богатства, вопросы справедливости, а не вопросы роста — будут четко прослеживаться в большей части «Нового курса». [218]

Анализ Тагвелла логически вел к политике, которая должна была существенно перераспределить доходы в американском обществе. Депрессия началась в сельскохозяйственном секторе, настаивал Тагвелл, и именно сельскохозяйственный сектор должен был начать процесс восстановления с помощью какой-то программы, которая вложила бы больше денег в руки фермеров. Со временем Тагвелл сочтет пышный романтизм Рузвельта в отношении сельской жизни одной из самых отвратительных черт Рузвельта, но пока его симпатия к фермерам, казалось, делала Рузвельта восприимчивым к разговорам Тагвелла о «балансе» и о необходимости, прежде всего, склонить экономические весы в пользу сельского хозяйства. Однако даже такой убедительный наставник и такой проницательный знаток личности Рузвельта, как Тагвелл, не мог быть уверен, что убедил Рузвельта в причинно-следственной связи между депрессией в сельском хозяйстве и общей депрессией. «Мы могли бы выбросить кусочки теории, — размышлял Тагвелл, — мы могли бы предложить взаимосвязи, и, возможно, изобретательность предложения привлекла бы его внимание. Но гобелен политики, которую он ткал, был пронизан замыслом художника, который не был нам известен». [219]