Чтение онлайн

Чаще всего Рузвельт говорил сам. Возможно, его навязчивая болтовня была рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание слушателей от своего физического недостатка. Возможно, это был всего лишь один из многочисленных приёмов его личного и политического господства над другими. Но из какого бы источника он ни исходил, ниагара многословия обычно обрушивалась на посетителя, даже когда он входил в дверь, чтобы поприветствовать Рузвельта, и продолжалась без остановки, пока не наступало время уходить. Анекдоты, риторические вопросы, на которые Рузвельт отвечал сам, сплетни о других общественных деятелях, шутки, псевдоинтимные откровения о внутренней работе политиков — все это лилось из уст Рузвельта, наполняя комнату словами и совершенно топя собеседника, который уходил, так и не сказав ничего, возможно, даже забыв, но сияя от того, что ненадолго окунулся в теплую ванну обаяния Рузвельта. Когда сенатор от штата Невада Ки Питтман приехал в Уорм-Спрингс, чтобы пролоббировать избранному президенту государственную программу скупки серебра, Рузвельт парировал полуторачасовым рассказом о том, как в детстве копал зарытое серебро в Новой Шотландии. Через эту словесную стену Питтман не смог больше ни разу упомянуть о серебре в разговоре. [204]

Когда Рузвельт слушал или говорил, на публике или наедине с собой, он излучал чувство полной уверенности в себе и спокойного владения собой. Он был «весь свет и никакой тьмы», писал один из наблюдателей; человек «слегка неестественной солнечности», по словам литературного критика Эдмунда Уилсона. [205] Эти черты были обусловлены незаслуженным наследием его привилегированного воспитания. Рузвельт родился в 1882 году в семье опытного, стабильно обеспеченного человека, проживавшего в своём ветхом поместье в Гайд-парке, вдоль реки Гудзон над Нью-Йорком. Среди соседей были отпрыски старой американской плутократии, такие как Фредерик Вандербильт и Винсент Астор, к которым Рузвельты с голубой кровью испытывали своего рода благородное презрение. Отец Рузвельта, Джеймс, заботился о своём поместье в Гайд-парке с горделивой заботой английского сквайра и передал сыну чувство благоговейной ответственности за землю. Джеймсу было пятьдесят три года, когда родился Франклин; матери мальчика, Саре Делано Рузвельт, было всего двадцать семь. Патриций-отец и заботливая мать наделили своего единственного сына бесценным даром — непоколебимым чувством собственного достоинства. Они также воспитали в нём твёрдую социальную совесть. В возрасте четырнадцати лет они отправили его в Гротонскую школу в Коннектикуте, строгий и требовательный бастион протестантского благочестия. Там, в эпоху расцвета социального евангельского движения, преподобный Эндикотт Пибоди прививал своим юным подопечным уроки христианского долга и этики общественного служения. С началом нового века юный Франклин поступил в Гарвард. На первом курсе, когда юноша был на пороге своей собственной зрелости, умер его отец. Франклин посещал лекции Фредерика Джексона Тернера, знаменитого историка пограничья, и Джозайи Ройса, философа коммунитаризма. Он был средним студентом, но отличился в качестве редактора университетской газеты «Кримсон». Единственным разочарованием студенческих лет стала его неспособность быть избранным в члены «Порселлиана», чванливого клуба, чей отказ глубоко ранил его и, возможно, способствовал его последующей неприязни к американской высшей прослойке, неприязни, которая со временем принесёт ему репутацию «предателя своего класса» в отделанных деревянными панелями клубных залах самопровозглашенной аристократии Америки.

На старших курсах Гарварда он обручился с Элеонорой Рузвельт, племянницей своего пятиюродного брата Теодора Рузвельта, тогдашнего президента США. Они поженились в 1905 году. Церемонию вел Эндикотт Пибоди. Кузен Тедди выдал невесту замуж. В последующее десятилетие Элеонора родила шестерых детей. После рождения последнего, в 1916 году, она удалилась в отдельную спальню и оставалась там до конца своей супружеской жизни.

Года обучения в Колумбийской школе права Франклину хватило, чтобы сдать экзамен на адвоката штата, и он стал работать в престижной нью-йоркской юридической фирме. Однако политика была его страстью. Вдохновленный примером кузена Теодора, он выиграл место в сенате штата Нью-Йорк в 1910 году. В 1912 году он участвовал в кампании Вудро Вильсона и был вознагражден прежней должностью Тедди — помощником секретаря военно-морского флота. В 1920 году он был кандидатом в вице-президенты от демократов. Затем последовала болезнь, изменившая его жизнь, долгая и тщетная борьба за реабилитацию его сломанного тела и избрание в 1928 году губернатором Нью-Йорка.

Хотя Рузвельт никогда не был систематическим мыслителем, период одиноких размышлений, вызванный его выздоровлением, позволил ему сформировать довольно последовательную социальную философию. К тому времени, когда он был избран губернатором, дистиллят его воспитания, образования и опыта выкристаллизовался в несколько простых, но мощных политических принципов. Моули резюмировал их следующим образом: «Он верил, что правительство не только может, но и должно добиваться подчинения частных интересов коллективным, заменять сотрудничество безумным метаниям эгоистичного индивидуализма. У него было глубокое чувство к обездоленным, реальное ощущение критического дисбаланса экономической жизни, очень острое осознание того, что политическая демократия не может существовать бок о бок с экономической плутократией». Как выразился сам Рузвельт:

Возможно, в глубине души Рузвельт время от времени содрогался от обычных человеческих приступов меланхолии, сомнений или страха, но мир ничего этого не видел. 15 февраля 1933 года он продемонстрировал незабываемую способность к самоконтролю. Прибыв в Майами из одиннадцатидневного круиза на яхте Винсента Астора «Нурмахал», Рузвельт отправился в парк Бэй-Фронт, где выступил с несколькими замечаниями перед многочисленной толпой. В конце краткой речи мэр Чикаго Антон Дж. Чермак подошел к открытому туристическому автомобилю Рузвельта и сказал несколько слов избранному президенту. Внезапно из толпы раздался пистолетный выстрел. Чермак упал на землю. Рузвельт приказал агентам Секретной службы, которые рефлекторно ускоряли свой автомобиль, остановиться. Он приказал, чтобы Чермака, бледного и бесчувственного, усадили на сиденье рядом с ним. «Тони, молчи, не двигайся. Тебе не будет больно, если ты будешь молчать», — повторял Рузвельт, прижимая к себе обмякшее тело Чермака, пока машина мчалась к больнице. [207]

Чермак был смертельно ранен. Он умер через несколько недель, став жертвой безумного убийцы, который целился в Рузвельта. Вечером 15 февраля, после того как Чермака передали врачам, Моули проводил Рузвельта обратно в «Нурмахал», налил ему крепкого напитка и приготовился к тому, что теперь Рузвельт будет один среди своих близких. Он только что спасся на несколько дюймов от пули убийцы и держал на руках умирающего человека. Но ничто — «ни подергивание мускулов, ни насупленный лоб, ни даже намек на фальшивое веселье — не указывало на то, что это не любой другой вечер в любом другом месте. Рузвельт был просто самим собой — легким, уверенным, уравновешенным, ничем не тронутым». Этот эпизод способствовал тому, что Моули в конце концов пришёл к выводу, «что у Рузвельта вообще не было нервов». Он был, по словам Фрэнсис Перкинс, «самым сложным человеком, которого я когда-либо знала». [208]

Невозмутимо хладнокровный перед лицом личной опасности, Рузвельт был также загадочен в отношении конкретной антидепрессивной политики, которую будет проводить его новая администрация. «Дело в том, — признается Моули, — что мне не удалось выяснить, насколько глубоко Рузвельт был впечатлен серьезностью кризиса». В то время как Моули и назначенный секретарь Казначейства Уильям Вудин нервничали из-за накапливающихся сообщений о вывозе золота и закрытии банков, Рузвельт оставался невозмутимым, памятником непостижимости, излучая «только самую полную уверенность в собственной способности справиться с любой ситуацией, которая может возникнуть». [209]

Какова будет ситуация, когда Рузвельт вступит в должность 4 марта, оставалось загадкой. Через два дня после выборов, 10 ноября 1932 года, его помощник Адольф Берле набросал предварительную законодательную программу для новой администрации. Берле предупреждал: «Необходимо помнить, что к 4 марта следующего года у нас на руках может оказаться все, что угодно, — от восстановления экономики до революции. Шансы примерно равны в любом случае». Однако он добавил: «Я думаю, что за это время экономическая ситуация может сильно измениться в худшую сторону, так что многие из следующих предложений, возможно, придётся менять по ходу дела». [210] Центральной задачей «Нового курса», говорилось в меморандуме Берла, может стать либо социальная реформа в восстановленной экономике, либо политическая стабилизация в распадающемся обществе, либо, что наиболее вероятно и неотложно, само восстановление экономики. Обстоятельства, а не человеческая воля, говорил Берле, будут определять приоритеты. На самом деле эти три цели — социальная реформа, политическая перестройка и экономическое восстановление — перетекали и противостояли друг другу на протяжении всей истории «Нового курса». Они часто пересекались друг с другом, создавая то бурные волны, то застойные вихри. Ни одна из них не была достигнута в той степени, в какой этого хотели её конкретные сторонники. В частности, цель восстановления экономики оставалась упрямо недостижимой ещё восемь лет. Но, возможно, именно потому, что экономический кризис Великой депрессии был таким тяжелым и таким продолжительным, Рузвельт получил непревзойденную возможность провести крупные социальные реформы и изменить сам ландшафт американской политики. Если конкретная политика Рузвельта оставалась неопределенной и загадочной, то его общие намерения не представляли особой тайны. Некоторые вещи были хорошо и широко понятны: что он разделял веру своего двоюродного брата Теодора в превосходство общественных интересов над частными и в роль правительства как активного проводника общественных интересов; что он намеревался возглавить правительство, ещё более энергично интервенционистское и директивное, чем правительство Гувера; что он намеревался использовать государственную власть для устранения того, что он считал вредными и несправедливыми дисбалансами в американской экономике, особенно огромного разрыва в доходах между сельскохозяйственным и промышленным секторами; что он давно стремился обеспечить простым американцам определенную степень экономической безопасности и предсказуемости материальных условий жизни, которые его собственный патрицианский класс считал само собой разумеющимися; что он страстно любил дело охраны природы; что он был поборником общественных водных ресурсов. Было также очевидно, что его исповедуемые либеральные взгляды оттолкнули многих членов его собственной партии и в то же время понравились прогрессивным республиканцам, что породило множество политических сплетен о возможном появлении новой либеральной партии. Но все это было лишь предположениями.

Если в начале 1933 года у Рузвельта и был план по восстановлению экономики, то его трудно было отличить от многих мер, которые Гувер, пусть иногда и нехотя, уже принял: помощь сельскому хозяйству, содействие промышленной кооперации, поддержка банков и сбалансированный бюджет. Только последний пункт был сомнительным. В ходе предвыборной кампании Рузвельт обещал придерживаться фискальной ортодоксии и осуждал бюджетные дефициты Гувера, но сомнения в том, что Рузвельт сам привержен фискальной дисциплине, сохранялись. Гувер опасался, что Рузвельт выпустит на волю гончих псов инфляции, обрушив на Соединенные Штаты такое же денежное бедствие, которое постигло Германию всего лишь десятилетием ранее. Немецкая гиперинфляция 1923 года, а также более умеренное, но все ещё тревожное удвоение американских цен в период с 1914 по 1920 год были ещё свежи в памяти. Эти примеры заставили сторонников разумных денег насторожиться. Кроме того, Рузвельт был демократом, а Демократическая партия, по крайней мере со времен Уильяма Дженнингса Брайана в конце XIX века, была домом для большого проинфляционного электората. Инфляционный элемент в Демократической партии, базирующийся в основном в хронически задолжавших сельскохозяйственных регионах Юга и Запада, был никогда не дремлющей собакой, пробужденной к шумной жизни кризисом Депрессии.

Подозрения относительно намерений Рузвельта в этом вопросе глубоко укоренились в здравомыслящем крыле Демократической партии и даже в его собственном окружении. Во многом потому, что Рузвельт отказывался развеять эти подозрения, его первый выбор на пост министра финансов, сенатор от Вирджинии Картер Гласс, автор Закона о Федеральной резервной системе 1914 года и, вероятно, ведущий эксперт страны по банковской системе, отказался принять назначение в кабинет Рузвельта. Даже Моули, в чьи обязанности входило убедить Гласса согласиться, справился с этой задачей наполовину. Не зная точной природы планов Рузвельта, Моули знал достаточно об «экспериментальном, нерешительном и неортодоксальном темпераменте» Рузвельта, чтобы не исключить возможность монетарных манипуляций. [211]