Чтение онлайн

Дальше к западу, в регионе, в центре которого соприкасаются Техас и Оклахома, природа и человек сговорились к 1930-м годам, чтобы породить экологическую и человеческую катастрофу под названием «Пыльная чаша». Пионеры, которые первыми вышли на высокие южные равнины, назвали себя «дерноуборщиками» и принялись ломать саму землю. К 1920-м годам их тракторы сдирали кожу с земли, царапая её хрупкое лицо, чтобы посадить все большие урожаи, больше хлопка и пшеницы, чтобы везти их на рынок, поскольку цены за тюк и бушель неуклонно падали. Они заделывали землю бороздами, которые вымывали акры верхнего слоя почвы, когда шли дожди. Когда в 1930 году дожди прекратились, израненная земля растрескалась, и сухая трава хрустела под сапогами людей. К 1934 году в некоторых районах на глубине трех футов в измученной почве не было никакой влаги. Ветер поднимал поверхностный порошок в небо, создавая высоченные восьмитысячефутовые волны, известные как «чёрные метели». Огромные земляные тучи поднимались над землей и обрушивались на города на востоке. Одна пыльная буря настолько затемнила Грейт-Бенд, штат Канзас, что один из жителей утверждал: «Леди Годива могла проехать по улицам так, что даже лошадь её не заметила». Канзасский газетчик Уильям Аллен Уайт сравнил это явление с пеплом, похоронившим Помпеи. В традициях приграничных небылиц есть анекдот о том, как фермер из «Пыльной чаши» потерял сознание, когда капля воды попала ему в лицо; он ожил только тогда, когда на него высыпали три ведра песка.

В годы депрессии «Пыльная чаша» выкосила тысячи «бывших». Их обычно называют «оки», но хотя более трехсот тысяч человек были вывезены из Оклахомы, ещё больше тысяч приехали из Техаса, Канзаса и Колорадо. Они были такими же жертвами собственных методов ведения сельского хозяйства, как и жестокости природы. «Хватка и жадность», — сказал журналист Кери Маквильямс, наказали их не меньше, чем пыль и тракторы. В основном они попали в Калифорнию, хотя и в другие места тоже, и вскоре стали символами самых страшных бедствий десятилетия. Их история была похожа на перевернутую версию эпической американской сказки. Они были беженцами из сказочного сердца, покинувшими прерии, которые манили их предков на запад, печальными свидетельствами гибели мечты об Америке как о нераскрытом рудном пласте с неисчерпаемыми богатствами, уже не подающими надежды пионерами, а удрученными беженцами. Фотограф Доротея Ланж и её муж, экономист Пол Тейлор, запечатлели их исхудавшие лица и записали их скудные истории в книге «Американский исход: история человеческой эрозии», опубликованной в 1938 году. В следующем году Джон Стейнбек подарил литературное бессмертие переселенцам из Оки в своём романе-бестселлере «Гроздья гнева», по которому в 1940 году был снят популярный фильм. [346]

На Среднем Западе, который, помимо Юга, был ещё одним крупным сельскохозяйственным регионом страны, тем временем назревали свои собственные проблемы. В отличие от Юга, где сравнительно небольшое число помещиков-баронов владело огромными земельными участками, здесь преобладали семейные фермы в разросшихся поясах кукурузы, пшеницы, крупного рогатого скота и молочных продуктов, которые тянулись через широкий Средний континент, через Палузу на Тихоокеанском Северо-Западе и в зелёную впадину Пьюджет-Уилламетт на западе Вашингтона и Орегона. (В Калифорнии, штате с крупнейшим в стране объемом сельскохозяйственного производства, структура землевладения больше походила на южную). Как правило, обремененные долгами, семейные фермы стали уходить с молотка аукциониста, поскольку банки сначала обращали взыскание на имущество, обеспечивавшее невыплаченные ипотечные кредиты, а затем пытались возместить часть стоимости, предлагая выкупленные фермы на продажу тому, кто предложит наибольшую цену. По всему Среднему Западу на аукционах собирались группы соседей, чтобы запугать потенциальных покупателей и заставить их отказаться от участия в торгах. В результате этой порой жестокой тактики фермы возвращались к своим первоначальным владельцам, иногда за символическую плату в один цент. К 1933 году шумная организация, Ассоциация фермерских праздников, возглавляемая Майло Рино, популистом из прерий и оратором в духе Уильяма Дженнингса Брайана, требовала прекратить конфискации и ввести санкционированные правительством кодексы для контроля производства и гарантирования цен в сельскохозяйственном секторе, как это делало NRA для промышленности.

Суровые самосуды часто сопровождали эти действия. В Ле-Марсе, штат Айова, в апреле 1933 года толпа фермеров, лица которых были закрыты синими косынками, похитила судью, отказавшегося приостановить процедуру взыскания долга, пригрозила ему линчеванием, сорвала с него одежду и оставила избитым, грязным и униженным в придорожной канаве. Вскоре губернатор Айовы перевел полдюжины графств на военное положение. Хикок рассказала о срыве распродажи залогового имущества в Южной Дакоте, когда «толпа с фермы» разоружила помощников шерифа и «закончила тем, что сорвала с шерифа одежду и сильно избила его». [347]

В октябре 1933 года Рино призвал к «фермерской забастовке», если не будут выполнены его требования: инфляция валюты, мораторий на отчуждение имущества и, самое главное, поддержка цен на фермерские продукты. Для пущей убедительности Рино бросил пощечину «денежным лордам с Уолл-стрит». На шумном собрании в Де-Мойне, штат Айова, 30 октября губернаторы Северной и Южной Дакоты, Айовы, Миннесоты и Висконсина одобрили программу Рино. Губернатор Северной Дакоты Уильям Лангер уже пригрозил использовать Национальную гвардию своего штата для введения эмбарго на поставку любой пшеницы из Северной Дакоты по цене ниже «себестоимости». Даже когда пять губернаторов отправились в составе группы из Де-Мойна в Вашингтон, чтобы выдвинуть эти требования, в верхней части долины Миссисипи вспыхнули новые вспышки насилия. Бастующие фермеры переворачивали чаны с молоком, блокировали дороги и препятствовали доставке крупного рогатого скота и свиней на большие скотопригонные склады в Омахе. Тем временем инфляционисты, такие как Элмер Томас из Оклахомы, угрожали миллионным маршем на Вашингтон, чтобы заставить администрацию подчиниться. «Запад кипит от волнений», — признал Рузвельт, и фермеры «должны иметь более высокие цены, чтобы расплатиться с долгами». [348]

Гром, грянувший в сельскохозяйственном поясе, побудил Рузвельта начать всерьез проводить инфляционную политику, к которой его отказ от участия в Лондонской экономической конференции подготовил почву. Президент принял весьма сомнительную теорию корнельского профессора Джорджа Ф. Уоррена о том, что значительные государственные закупки золота подстегнут инфляцию и тем самым одновременно уменьшат долговое бремя и повысят цены на товары. Ортодоксальные банкиры и ведущие экономисты были в шоке. Рузвельт отмахнулся от их возражений. «Я хотел бы, чтобы наши друзья-банкиры и экономисты осознали серьезность ситуации с точки зрения классов должников… и меньше думали с точки зрения тех 10 процентов, которые составляют классы кредиторов», — сказал он своему секретарю казначейства. В конце октября Рузвельт объявил в беседе у камина, что Финансовая корпорация реконструкции начнёт закупать добытое в США золото по «ценам, которые будут определяться время от времени после консультаций с министром финансов и президентом… Таким образом, мы продолжаем двигаться в сторону управляемой валюты». [349]

После этого произошел один из самых странных эпизодов в истории американских финансов. Каждое утро в течение следующих нескольких недель Рузвельт за яичницей называл цену, по которой правительство будет покупать золото в этот день. Люди с твёрдыми деньгами с отвращением покидали администрацию. Рузвельт лично уволил одного из видных несогласных, заместителя министра финансов Дина Ачесона.

Когда в январе 1934 года программа покупки золота завершилась, цена золота выросла с 20,67 доллара за унцию до 35 долларов. Доллар потерял около 40% своей валютной стоимости, измеряемой в золоте, — девальвация, которая теоретически могла бы способствовать росту американского экспорта, но на самом деле не принесла ничего, кроме ещё больших финансовых потрясений немногим оставшимся торговым партнерам Америки. Внутренние цены на сырьевые товары, тем временем, фактически немного снизились в конце 1933 года. Подобно спору с треском, схема скупки золота развивалась от сомнительных предпосылок к нелепому завершению. Наблюдая за происходящим из Англии, Джон Мейнард Кейнс заметил, что манипуляции Рузвельта с валютой «больше похожи на золотой стандарт под алкоголем, чем на идеальную управляемую валюту моей мечты». Вскоре после этого Кейнс позвонил Рузвельту в Белый дом. «Я видел вашего друга Кейнса», — сказал озадаченный президент министру труда Фрэнсису Перкинсу. «Он оставил целую кучу цифр. Должно быть, он скорее математик, чем политический экономист». В качестве Кейнса он несколько недипломатично заметил Перкинсу, что «предполагал, что президент более грамотен в экономическом плане». [350] Покупка золота удовлетворила зуд Рузвельта к действиям, даже необоснованным. Золотая схема служила и политическим целям президента. «Джентльмены, — читал он в конце октября лекцию группе скептически настроенных правительственных чиновников, — если бы мы продержались ещё неделю или около того без того, чтобы я сделал этот шаг в отношении золота, в стране произошла бы аграрная революция». [351] Рузвельт преувеличивал революционные масштабы того, что происходило в американской сельской местности в 1933 году. Конечно, Лорена Хикок сообщала, что коммунистические организаторы пытались повлиять на движение «Праздник фермеров»; что Сиу-Сити, штат Айова, был «очагом „красных“»; и что фермеры в Императорской долине Калифорнии были «просто в истерике» по поводу коммунистов. [352] Но несколько вспышек хулиганства и разрозненные разливы молока не сделали революции. Ассоциация фермеров-праздников, которая была не более чем отколовшейся группой Национального союза фермеров, самой маленькой из фермерских организаций, достигла пика своей силы и влияния после собрания в Де-Мойне 30 октября и вскоре угасла. В конечном итоге Хикок больше впечатлил не революционный потенциал множества разъяренных фермеров с вилами, а оцепенение и бездуховность, которые все ещё висели над большей частью фермерского пояса, словно знойная летняя дымка. «Мне сказали в Бисмарке, — сообщала она в тот самый день, когда состоялась встреча в Де-Мойне, — что в стране, которую я посетила сегодня днём, я найду много беспорядков — дух „фермерского праздника“. Не могу сказать, что это так. Они показались мне почти слишком терпеливыми». [353]

Что бы ещё ни говорили по этому поводу, схема скупки золота позволила фермерскому поясу оставаться в относительном спокойствии достаточно долго, чтобы основные сельскохозяйственные программы «Нового курса» начали оказывать своё действие. К концу 1933 года контракты на рефинансирование, заключенные Администрацией фермерского кредита, начали спасать семейные фермы, которым грозило лишение права собственности. Вскоре выплаты пособий и товарные кредиты Администрации по регулированию сельского хозяйства также начали поступать в фермерский пояс. Как и промышленный сектор при NRA, сельское хозяйство начало медленно стабилизироваться. Но полноценное восстановление ещё долго не удавалось достичь фермерам страны, особенно самым бедным из них.

Покупка золота также отражала дух экономического изоляционизма «попрошайки-соседа», который лежал в основе раннего «Нового курса», а в глубинах Депрессии пропитал практически все канцелярии мира. Когда яростно националистически настроенный администратор AAA Джордж Пик выступил за вывоз за границу растущих сельскохозяйственных излишков Америки, министр сельского хозяйства Генри А. Уоллес, придерживавшийся международных взглядов, оборвал его не менее националистической репликой: «На данный момент мы должны действовать так, — объяснил Уоллес, — как будто мы являемся самодостаточной сельскохозяйственной экономикой». [354] Заявление Уоллеса имело глубокие последствия. Экономическое спасение, по его мнению, зависело от экономической изоляции. Только в такой изоляции американские фермеры смогут справиться с демонами перепроизводства, которые мучили и приводили их к нищете на протяжении более десяти лет.

Бедственное положение фермеров стало классической иллюстрацией того, как легендарная «невидимая рука» Адама Смита в определенных обстоятельствах может оказаться неспособной обеспечить всеобщее благосостояние из множества конкурирующих собственных интересов. Как группа, американские фермеры ежегодно поставляли на рынок больше урожая, чем рынок мог поглотить по ценам, которые фермеры считали приемлемыми. Отдельные фермеры, что вполне логично, пытались сохранить свой уровень доходов, компенсируя снижение цен на единицу продукции увеличением её объема. Они обрабатывали больше гектаров, вносили больше удобрений, покупали больше тракторов, сеялок и комбайнов и вывозили на рынок ещё больший урожай. Но совокупность этих индивидуальных решений ещё больше затопила рынки и ещё больше снизила цены. Коллективное несчастье, а не общее благо, стало горьким плодом стремления фермеров к свободному рынку.

Как разорвать этот порочный круг — проблема, которая ставила в тупик сельскохозяйственных политиков на протяжении более десяти лет до 1933 года. Джордж Пик и другие сторонники закона Макнари-Хаугена в 1920-х годах стремились избавиться от излишков американского урожая за границей, переместив их на зарубежные рынки с помощью государственных субсидий, если это было необходимо. Президент Гувер пытался побудить фермерские кооперативы к созданию более упорядоченных сельскохозяйственных рынков и создал Федеральный фермерский совет для поддержки уровня цен путем государственных закупок излишков урожая. Но в неспокойной международной экономической обстановке 1933 года, когда все страны отчаянно искали убежища в политике протекционизма и автаркии, поиски Пика на внешних рынках были обречены с самого начала. Так же, как и пример быстро обанкротившегося Совета по сельскому хозяйству Гувера, обречены были любые сельскохозяйственные меры, которые не смогли ухватиться за красную нить сокращения фермерского производства.