Чтение онлайн

Профилактика посевов могла быть неортодоксальной, но открытое уничтожение урожая казалось многим фермерам преступным, возможно, даже святотатственным. Сам Уоллес признавал, что вспашка хлопка и «детоубийство свиней» «не были актами идеализма в любом здравомыслящем обществе… Уничтожение урожая противоречит самым здравым инстинктам человеческой природы». Майло Рино прямо заявил, что «для правительства уничтожать продукты питания и сокращать посевы… нечестиво». На самом деле хлопок был единственной вспаханной культурой, а свиньи — единственным домашним скотом, которого намеренно убивали, но драматизм их уничтожения закрепил образ ААА в сознании многих американцев и ярко подчеркнул новизну её методов. Министерство сельского хозяйства и ААА, как сообщили Лорене Хикок в Миннесоте в октябре 1933 года, «пытаются делать много забавных вещей». Через несколько недель из Небраски она сообщила, что «Уоллес здесь непопулярен — даже среди тех, кто все ещё верит в возможность дать администрации шанс». Один из видных фермеров выразил мнение многих американцев, сказав: «То, что у нас должны быть праздные, голодные и плохо одетые миллионы, с одной стороны, и столько продовольствия, шерсти и хлопка — с другой, что мы не знаем, что с этим делать, — это совершенно идиотская ситуация, которая выставляет на посмешище наш гений как народа». [361]

Уоллес отмахнулся от этой критики и продолжил свой крестовый поход за возрождение американского сельского хозяйства. Потрепанный и причесанный, простодушный и непритязательный, сорока пяти лет от роду в 1933 году, Уоллес и тогда, и позже был магнитом для споров. Для своих приверженцев он был аграрным интеллектуалом, ученым и провидцем, как и его отец до него, редактором уважаемого фермерского журнала Wallace’s Farmer. Как и его отец, который был министром сельского хозяйства при Уоррене Г. Хардинге, младший Уоллес был сельскохозяйственным государственным деятелем, который легко перемещался между кукурузными яслями и кормоцехами своей родной Айовы и салонами и залами заседаний Вашингтона. Для своих недоброжелателей он был мечтательным деревенщиной, неловким и безруким мужланом, пиксилированным сенокосцем, который увлекался модными диетами, консультировался с шаманами навахо и оказался приверженцем духовных чаровниц, таких как его наперсник и гуру, эмигрантский русский мистик Николай Ро-рич.

Какими бы ни были его многочисленные личные идиосинкразии, Уоллес обладал необычайно глубоким и основательным пониманием американского сельского хозяйства. В основе своей он был человеком земли. Однако, несмотря на то, что иногда он с упоением рассказывал о достоинствах буколической жизни, он никогда не отступал от своего убеждения, что фермерство — это бизнес, и не извинялся за то, что настаивал на том, что оно должно быть прибыльным делом. Он осуждал тех, кто осуждал политику ААА, направленную на повышение цен на сельскохозяйственную продукцию за счет запланированного дефицита, как «сентименталистов, которые плачут, что фермеры должны практиковать контролируемое производство [но] не предлагают швейным фабрикам продолжать производство ad infinitum, независимо от реального спроса на их товар, пока каждый голый китаец не будет одет…… Мы должны играть с теми картами, которые нам выпали», — сказал он. «Сельское хозяйство не может выжить в капиталистическом обществе в качестве филантропического предприятия». [362] Но оно может выжить, как показала в конечном итоге политика Уоллеса, в качестве тщательно субсидируемого предприятия, вечно присосавшегося к государственному соску.

Чтобы реализовать свою новую политику с максимальной скоростью, ААА обратилась к сети агентов Службы распространения знаний, которые уже были практически в каждом сельском округе Америки. Агенты, в свою очередь, организовали создание местных комитетов по контролю за производством, которые получили реальную административную власть над программами ААА. Генри Уоллес с удовольствием описывал эти органы как образцы «экономической демократии», но реальность была несколько иной. Учитывая историю их тесного сотрудничества с крупнейшими коммерческими фермерами, агенты, что вполне предсказуемо, выбирали в комитеты самых богатых и крупных фермеров в каждом населенном пункте. Влияние комитетов было значительным. К 1934 году почти четыре тысячи местных комитетов устанавливали квоты на производство, следили за выполнением контрактов по сокращению площадей и распределяли государственные выплаты.

Как и NRA, AAA была, по крайней мере, номинально, добровольной программой. Теоретически любой фермер мог подписаться под программами сокращения площадей или кредитования посевов или производить столько, сколько ему нравится, и использовать свои шансы на открытом рынке. На практике, однако, слишком большое количество неподписавшихся подорвало бы всю логику AAA, направленную на сокращение излишков. Неудивительно, что местные комитеты прилагали все усилия, чтобы привлечь своих соседей в лоно ААА. Иногда они прибегали к самосуду. В двух секторах — хлопковом и табачном — в 1934 году усилия по принуждению к добровольному соблюдению законов уступили место принудительным, установленным законом мерам, которых требовало большинство самих производителей. Закон о контроле за хлопком Бэнкхеда и сопутствующий ему закон о контроле за табаком Керра-Смита лицензировали тысячи индивидуальных производителей и взимали штрафные налоги с урожая, произведенного сверх оговоренных квот.

Эта политика, которой способствовала жестокая засуха в пшеничном и кукурузном поясах, принесла скромный экономический успех. Цены на хлопок выросли с менее чем семи центов за фунт в 1932 году до более чем двенадцати центов за фунт в 1934 году. Пшеница подорожала с минимума 1932 года в тридцать восемь центов за бушель до восьмидесяти шести центов в 1934 году. Кукуруза за тот же период выросла с тридцати двух центов за бушель до восьмидесяти двух центов. В целом чистый доход фермерских хозяйств вырос на 50% в период с 1932 по 1936 год. Коэффициент паритета, отчасти благодаря росту цен на сельскохозяйственную продукцию, но в основном благодаря нескольким миллиардам долларов трансфертных платежей из налогов на переработку в пользу непроизводящих фермеров, вырос с пятидесяти восьми в 1932 году до девяноста трех в 1937 году, а затем снова упал до восьмидесяти одного накануне Второй мировой войны. [363] Однако за этими цифрами скрывались постоянные и даже ухудшающиеся проблемы многих миллионов американцев в сельской местности.

Нигде эти страдания не были столь гротескными, как на хлопковом Юге, где до сих пор преследуют расовые страхи и классовые антагонизмы, являющиеся злобным остатком неспокойной истории региона. В 1930-е годы в хлопковом поясе проживала треть фермерского населения — около двух миллионов семей, почти девять миллионов человек, чьи средства к существованию были связаны железной необходимостью с белым основным продуктом. Большинство из них были фермерами-арендаторами и издольщиками. Они не имели собственной земли, но жили нестабильно от сезона к сезону, отдавая помещику право залога на свой урожай в обмен на «обзаведение», обычно кредит на покупку семян, инструментов, продуктов и одежды в магазине, часто принадлежащем самому помещику. Редко, а то и вовсе никогда арендатор не зарабатывал достаточно, чтобы расплатиться с долгами и выйти из системы. После окончания Гражданской войны эта полуфеодальная система разрослась на Юге и заключила в свои удушающие объятия более миллиона белых и более полумиллиона чёрных семей. Они оказались в ловушке системы виртуального пеонажа, которая так встревожила Лорену Хикок, когда она впервые столкнулась с ней в Джорджии и Каролине в начале 1934 года. Крестьяне жили в безнадежной нищете, долгах и страхе — страхе, который был особенно парализующим, если они были чернокожими. Единственным действенным средством борьбы с эксплуататорами-землевладельцами был переезд, что многие из них и делали каждый год, устало меняя одного хозяина на другого. Это была, как говорил Хикок, форма рабства, только под названием.

В 1930-е годы она была не одинока, описывая жизнь южных издольщиков как нечто, что «казалось принадлежащим другой земле, нежели Америка, которую я знала и любила». После того как журнал Fortune отправил молодого поэта Джеймса Эйджи и фотографа Уокера Эванса в Алабаму, чтобы они написали репортаж о фермерах-арендаторах, журнал счел их рассказ об увиденных ими страданиях слишком ужасным для публикации, что в итоге привело к его выходу в виде книги Let Us Now Praise Famous Men, одного из самых душещипательных художественных достижений десятилетия. Писатель Эрскин Колдуэлл, не чуждый суровой жизни южных арендаторов, записал сцены почти невообразимой деградации. Посетив хижину издольщика в Джорджии, где три семьи ютились в двух комнатах, он увидел исхудалого шестилетнего мальчика, облизывающего обертку от мясного пакета, а «на полу перед открытым огнём лежали два младенца, которым не было и года, и они сосали сухие соски беспородной суки». Английская журналистка в том же году написала, что она «объездила почти всю Европу и часть Африки, но никогда не видела таких ужасных зрелищ, как вчера среди издольщиков Арканзаса». Сам Генри Уоллес в следующем году заявил, что во время поездки по хлопковым штатам от Арканзаса до Восточного побережья он стал свидетелем «такой нищеты», что «я склонен сказать, что одна треть фермеров Соединенных Штатов живёт в условиях, которые настолько хуже, чем у крестьян Европы, что городским жителям Соединенных Штатов должно быть очень стыдно». [364]

Депрессия с особой жестокостью обрушилась на издольщиков. Политика ААА, пусть и непреднамеренно, жестоко усугубила их положение. Основным механизмом, с помощью которого ААА сокращала излишки хлопка, было сокращение посевных площадей под хлопок. Это достигалось путем заключения контрактов с землевладельцами, в которых выплаты по льготам фактически служили арендной платой за землю, выведенную из производства. Поскольку большая часть изъятых площадей обрабатывалась арендаторами и крестьянами, AAA одним махом лишила их и без того скудных средств для заработка на хлеб насущный. Теоретически предполагалось, что домовладельцы должны были делиться своими льготами с арендаторами. На практике же мало кто из них это делал. В 1933 году плантаторы прикарманили 90 процентов выплат пособий AAA и оставили своих незадачливых крестьян жить самостоятельно. Избитые поколениями запугивания, подкрепляемого по мере необходимости петлей и огнём, немногие арендаторы смогли найти в себе мужество или средства для эффективного протеста. Когда в июле 1934 года чёрные и белые арендаторы в Арканзасе, где шесть из десяти ферм находились в аренде, организовали Южный союз фермеров-арендаторов (ЮСТФ), репрессии были быстрыми и жестокими.

«Боссы» с кнутами и пистолетами набросились на собрания STFU, преследовали и избивали организаторов и разглагольствовали о пагубном влиянии «внешних агитаторов», включая видного социалиста Нормана Томаса. В городке Бердсонг помощники шерифа свалили Томаса с трибуны для выступлений, и он категорически заявил: «Нам не нужен никакой проклятый янки-бастард, чтобы указывать нам, что делать с нашими ниггерами». [365]

Многие переселенцы отправились в города, где их ждали чеки FERA или работа по программе CWA. Другие отправлялись в путь, присоединяясь к странникам, жалобно ковыляющим в своих драндулетах, словно перекати-поле. Их образ навсегда запечатлелся в памяти американцев благодаря трогательному изображению семьи Джоадов в «Гроздьях гнева» Стейнбека. Но, как утверждает Норман Томас, в то время как Джоады Стейнбека были согнаны с земли тракторами в Пыльном бору, на хлопковом Юге «людей изгоняли не просто трактором, разворотившим землю; это было преднамеренное вытеснение ААА». [366] Шведский экономист Гуннар Мюрдаль в своём блестящем исследовании расовых отношений в Америке описал ААА как своего рода американское движение за огораживание: