Чтение онлайн

В 1919 году недовольные члены Социалистической партии Юджина Дебса откололись и создали КПСС. На протяжении 1920-х годов партия боролась с фракциями троцкистов и сталинистов, а также вела бесконечные доктринальные споры с другими левыми группами, такими как социалисты, но в конце концов в 1932 году она объединилась, поддержав кандидата в президенты Уильяма З. Фостера. Фостер и его афроамериканский кандидат Джеймс Форд набрали около 102 000 голосов. Это был рекордный показатель для партии, но гораздо меньше, чем 884 000 тысяч голосов, отданных за Нормана Томаса, и меньше, чем 22,8 миллиона бюллетеней за Рузвельта. Тем не менее, партия Фостера-Форда привлекла ряд известных сторонников, включая романистов Джона Дос Пассоса и Шервуда Андерсона, философа Сиднея Хука, литературного критика Эдмунда Уилсона и гарлемского поэта Лэнгстона Хьюза. Все они подписали манифест, в котором заявили, что «как ответственные интеллектуальные работники мы присоединились к откровенно революционной Коммунистической партии». [386]

В первые годы депрессии партия посвятила себя организации политических демонстраций (которые часто становились поводом для кровавых потасовок, в которых демонстранты бросали камни в полицейских с дубинками), организации Советов по безработице, чтобы добиться более щедрых выплат, проведению арендных забастовок и голодных маршей, попыткам объединить рабочих в профсоюз через Лигу профсоюзного единства и вербовке членов в афроамериканской общине. Когда в 1931 году девять молодых чернокожих мужчин были арестованы и обвинены в групповом изнасиловании двух белых девушек в крытом вагоне недалеко от Скоттсборо, штат Алабама, юридическое подразделение партии, Международная защита труда, взяло на себя их защиту. Партия энергично использовала свою роль в деле «мальчиков из Скоттсборо», чтобы завоевать поддержку в чёрном сообществе, но добилась лишь скромного успеха, тем более что все девять обвиняемых были признаны виновными полностью белым жюри Алабамы и приговорены к электрическому стулу. [387] Трудности партии среди афроамериканцев в немалой степени объяснялись резолюцией Коминтерна 1928 года, определявшей американских негров как подданную нацию и призывавшей к самоопределению чернокожих — понятие настолько зажигательное для южных белых, что большинство чернокожих американских коммунистов отказались его поддержать. Чернокожие никогда не составляли более 10 процентов членов партии.

Но несмотря на то, что они добились определенных успехов среди промышленных рабочих, поднимали шум на улицах и боролись, часто мужественно, за права чернокожих американцев, американские коммунисты оставались небольшой и изолированной группой. Три пятых из них были иностранцами, особенно широко представлены финны на верхнем Среднем Западе и евреи в больших городах. Треть всех членов партии составляли жители Нью-Йорка, остальные были сосредоточены в Кливленде, Детройте, Чикаго и Сан-Франциско. В целом, в 1934 году партия насчитывала менее тридцати тысяч членов. После пяти лет депрессии, когда миллионы людей все ещё оставались без работы, это число прямо свидетельствовало об огромном расстоянии, которое отделяло коммунистическую доктрину и тактику от американской политической реальности.

Однако изоляция коммунистов все ещё оставляла много места для радикализма — специфически американского стиля радикализма — в бурлящем политическом котле десятилетия депрессии. Сможет ли «Новый курс» сдержать и направить этот радикализм в нужное русло, или же он будет сметен им, — вот вопрос, который мучил многих «новых курсовиков». «Страна гораздо более радикальна, чем администрация», — записал в своём дневнике 15 сентября 1934 года министр внутренних дел Гарольд Икес. Рузвельту, по его мнению, «придётся сдвинуться ещё левее, чтобы удержать страну… Если Рузвельт не сможет удержать страну в разумных пределах безопасности, никто другой не сможет надеяться на это… Срыв администрации приведет к крайне радикальному движению, масштабы которого никто не сможет предвидеть». [388]

Практические трудности, сопутствовавшие такому левому движению президента, вскоре проявились в Калифорнии, как тогда, так и впоследствии ставшей плодородным инкубатором новинок как политических, так и социальных. То, что писал о Калифорнии в 1880-х годах посетивший её англичанин Джеймс Брайс, сохранило свою актуальность и полвека спустя: «Она полностью американская, но больше всего в тех пунктах, где Старый Свет отличается от Нового… Изменения общественных настроений происходят внезапно и бурно… Массы нетерпеливы, привыкли винить все и всех, кроме себя, в медленном приближении тысячелетия, готовы испробовать мгновенные, пусть и опасные, средства для устранения нынешнего зла». [389] Среди последних форпостов американского фронтира Калифорния занимала непропорционально большую долю обычного для фронтира набора бескорневых, беспокойных душ, включая искателей солнца со Среднего Запада, беженцев из «Чаши пыли», иммигрантов из Мексики и с дальних берегов Тихого океана, а также бродяг всех мастей и вероисповеданий. Как и на всех предыдущих рубежах, эти изменчивые и ищущие массы были готовыми рекрутами для пропагандистов материального процветания и торговцев духовным утешением. В 1920-х годах они десятками тысяч стекались в Лос-Анджелес, чтобы послушать Евангелие четырех квадратов мелодраматической активистки возрождения Эйми Семпл Макферсон.

В этой калифорнийской атмосфере вечного социального и психологического брожения Депрессия вызвала к жизни не одного, а двух новых пророков. Оба они были не менее манящими в своих заверениях о земном спасении, чем Макферсон в своих костюмированных представлениях о небесной награде, ожидающей праведников.

Первым был малоизвестный шестидесятишестилетний врач, доктор Фрэнсис Эверетт Таунсенд. В сентябре 1933 года он отправил письмо в местную газету в омытом солнцем городке Лонг-Бич, где он с 1919 года периодически занимался врачебной практикой и недвижимостью. В своём письме он по-домашнему намекнул на тактику ААА, заявив, что «избавиться от излишков рабочих так же необходимо, как избавиться от излишков пшеницы или кукурузы». [390] (Он деликатно воздержался от ссылок на примеры излишков хлопка и свиней). Сексагенарный Таунсенд имел в виду именно пожилых людей. В кратком изложении план Таунсенда предусматривал ежемесячные выплаты в размере двухсот долларов всем лицам старше шестидесяти лет, которые соглашались уйти на пенсию и тратить деньги в том месяце, когда они их получали. Финансировать план должен был национальный двухпроцентный налог на добавленную стоимость, взимаемый с каждой сделки, когда товар проходит путь от сырья до конечного рынка. Таунсенд утверждал, что его план будет иметь практически бесконечные преимущества: он будет напрямую помогать нуждающимся пожилым людям, повышать заработную плату за счет сокращения трудовых ресурсов и стимулировать восстановление экономики благодаря принудительному обращению всех этих ежемесячных чеков. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, и так оно и было.

Аналитики и тогда, и позже сходились во мнении, что план Таунсенда был настолько же экономически глупым, насколько и политически соблазнительным. Полное финансирование рекомендованных ежемесячных выплат 9 процентам американского населения старше шестидесяти лет поглотило бы половину национального дохода и удвоило бы национальное налоговое бремя. Простая передача покупательной способности от облагаемых налогом молодых к потребляющим старым мало что даст для увеличения совокупного потребления. А механизм налога на добавленную стоимость вполне может способствовать росту монополий, поскольку фирмы интегрируются, чтобы избежать облагаемых налогом операций с поставщиками и подрядчиками.

Несмотря на эти возражения, лихорадка Таунсенда быстро распространилась. В течение нескольких недель после письма седовласого доктора клубы Таунсенда проросли, как грибы после весеннего дождя, сначала в всегда плодородном социальном гумусе Калифорнии, а затем и по всей стране. На собраниях, напоминающих старое евангельское возрождение, таунсендиты распространяли и подписывали петиции с требованием принять федеральный закон, чтобы воплотить мечту доктора Таунсенда в жизнь. В январе 1934 года Таунсенд официально зарегистрировал это разросшееся движение как Old Age Revolving Pensions, Ltd. Годом позже он запустил информационный бюллетень Townsend National Weekly. К тому времени число клубов Таунсенда приближалось к пяти тысячам, а их членами стали более двух миллионов человек. Петиции Таунсенда подписали около двадцати пяти миллионов американцев. На выборах 1934 года делегация конгресса Калифорнии во многом зависела от поддержки таунсендитов. Один из благодарных получателей этой поддержки представил законопроект, содержащий рекомендации Таунсенда, когда в январе 1935 года открылась новая сессия Конгресса. Этот законопроект вступил в прямое противоречие с ещё не представленным законопроектом о социальном обеспечении, который готовила администрация Рузвельта.

В том же месяце, когда доктор Таунсенд прокладывал себе путь к известности своим роковым письмом в газету Long Beach Press-Telegram, уже печально известная фигура прокладывала себе путь к центру калифорнийской политической сцены. Эптон Синклер, прославленный журналист, автор почти четырех десятков книг, дубина капитализма, пожизненный член Социалистической партии, наркоман, романтичный и эксцентричный защитник отсталых, человек, питавшийся в основном коричневым рисом, фруктами и сельдереем, совестливый сентименталист, которого Х. Л. Менкен назвал его верящим в большее количество вещей, чем любой другой человек в мире, опубликовал характерный для него бесстрастный памфлет под названием «Я, губернатор Калифорнии, и как я покончил с бедностью». Как и его герой Эдвард Беллами, Синклер изложил своё политическое видение в форме утопической фантазии (подзаголовок его памфлета — «Правдивая история будущего»). В своей пронзительной прозе, которая полюбилась двум поколениям читателей, Синклер описал свою предвыборную кампанию, выборы и быструю реализацию программы, которую он назвал EPIC — «Покончить с бедностью в Калифорнии». Гениальность EPIC заключалась в предложении, которое Флойд Олсон и Лига независимого политического действия могли бы найти конгениальным: государство должно конфисковать простаивающие земли и фабрики и передать их фермерским и рабочим кооперативам для производства и использования. Со временем, предсказывал Синклер, эти «общественные отрасли» вытеснят частную промышленность из бизнеса и приведут к появлению «Кооперативного содружества». [391] Стремясь к этой цели, Синклер сменил партийную прописку и объявил себя кандидатом в губернаторы от демократов.

К удивлению многих членов партии, волна поддержки, вызванная отчаянной тоской калифорнийцев, охваченных депрессией, привела Синклера к победе на первичных выборах Демократической партии в августе 1934 года. Кандидатура Синклера сразу же поставила Франклина Рузвельта перед дилеммой. Перед ним был добросовестный кандидат в губернаторы, который был демократом, но чья политика была дико левее президентской и фантастически не устраивала большинство членов президентской партии. Синклер потребовал публичного одобрения президента. Обаяние Рузвельта на некоторое время успокоило Синклера после личной встречи в Гайд-парке в начале сентября 1934 года. Президент, сказал Синклер репортерам, был «одним из самых добрых, гениальных, откровенных, открытых и любящих людей, которых я когда-либо встречал». [392] Но Рузвельт не собирался принимать то, что он считал безумными предложениями Синклера о конфискации частной собственности и отмене системы прибыли. Президент хранил публичное молчание по поводу кандидатуры Синклера и бросил романиста-шарлатана на произвол судьбы под яростным натиском калифорнийских республиканцев, организованным в основном киномагнатом Луисом Б. Майером. В ходе кампании, необычайно жестокой даже по калифорнийским стандартам грязи и цирка, Синклер потерпел решительное поражение. Он извлек из этого печального эпизода все, что мог, сделав его темой новой книги: «Я, кандидат в губернаторы: И как меня обманули».

EPIC поддерживали такие интеллектуалы, как Джон Дос Пассос и Теодор Драйзер, а также лидер Международного профсоюза работников женской одежды Дэвид Дубински. Они были сильно разочарованы результатами выборов в Калифорнии. Поражение Синклера показалось многим левым символом проблем с обычной политикой, с традиционными политическими партиями и с самим Франклином Рузвельтом, тем более что усилия самого Рузвельта по преодолению депрессии не принесли никаких результатов. «Провал — тяжелое слово», — заявило радикальное периодическое издание «Common Sense» в конце 1934 года, озвучив мысли многих представителей все более раздробленной и взволнованной левой. «И все же мы считаем, что, судя по данным, от „Нового курса“ нельзя ожидать ничего, кроме провала». [393]