Чтение онлайн

«Новые курсовики» считали, что в сельскохозяйственной политике на карту поставлено гораздо больше, чем благосостояние фермеров. Большинство из них пошли дальше идеи секретаря Уоллеса о «самодостаточной сельскохозяйственной экономике». По их мнению, не только сельское хозяйство, но и вся американская экономика была практически самодостаточным образованием. Её континентальные масштабы и разнообразные физические ресурсы делали её менее зависимой от внешней торговли, чем практически любое другое современное государство. Политика Рузвельта по стабилизации обменного курса и золотого запаса изолировала её эффективнее, чем когда-либо. А внутри герметичного сосуда американской экономики, утверждали «новые курсовики», восстановление зависело прежде всего от установления нового «баланса» между производственным потенциалом и потребительской способностью путем изменения условий торговли между промышленностью и сельским хозяйством. Ни одна идея не пульсировала в самом сердце «Нового курса» в 1933 году с большей силой, чем убежденность в том, что от успеха усилий ААА по стимулированию потребительского спроса путем повышения доходов фермеров зависят надежды не только фермеров страны, но и самой нации.

Учитывая явные диспропорции в американской экономике в годы после Первой мировой войны — не говоря уже о национальной мифологии о крепких йоменах и благородных сыновьях и дочерях земли как опоре Республики, — идея о том, что фермеры — ключ к восстановлению, была неоспоримо привлекательной. В конце концов, фермеры все ещё составляли около 30 процентов рабочей силы. Многие американцы легко вспоминали ту не столь уж далёкую эпоху, когда фермеры составляли большинство населения США. Представители фермерских организаций искусно играли на аккордах национальной памяти, рассказывая о бедах сельской местности во времена Депрессии. Эти беды были вполне реальными. «Коэффициент паритета» — соотношение между ценами, которые фермеры получали за корзину товаров, которые они продавали, и ценами, которые они платили за корзину товаров, которые они покупали, — на протяжении всего десятилетия 1920-х годов так и не восстановился до уровня Первой мировой войны. После 1929 года он катастрофически упал. В конце 1920-х годов коэффициент паритета составлял 92 процента от того, что было в относительно благополучный базовый период 1910–14 годов. К 1932 году он опустился до 58 процентов. Общий доход фермерских хозяйств в 1932 году составлял менее одной трети от того, что было в и без того плохом 1929 году. [355]

Невозможно отрицать нищету и убожество, царившие в 1930-х годах в американской сельской местности. Нельзя отрицать и того, что экономически здоровый сельскохозяйственный сектор был бы полезен как для тех, кто жил и работал в нём, так и для их городских родственников, продававших им одежду, машины, книги и утварь. Но в вере «новых курсовиков» в возрождение сельского хозяйства как главного ключа к всеобщему процветанию было более чем много анахронизма, а в реакции самих фермеров на «Новый курс» — много грубого оппортунизма.

Относительное значение сельского хозяйства в американской экономике и относительная численность рабочей силы на фермах сокращались в течение длительного времени до наступления Депрессии. Глобальная конкуренция, механизация, повышение производительности сельского хозяйства и промышленный рост способствовали устойчивой миграции населения из страны в город, которая продолжалась на протяжении столетия или более — не только в Америке, но и практически во всём западном мире, о чём убедительно свидетельствуют миллионы перемещенных крестьян из долин Вислы и Дуная, с холмов Карпат и Апеннин, которые в течение десятилетий стекались в американские города. В Америке, как и в других странах в середине двадцатого века, долгосрочная динамика роста потребительского спроса и экономической жизнеспособности в наибольшей степени проявлялась не в сельской местности, а в промышленных городах. Популистское движение в конце XIX века стало ярким, хотя и горьким свидетелем этих событий. Когда Уильям Дженнингс Брайан в 1896 году насмехался над городскими жителями, что если они «уничтожат наши фермы… то на улицах всех городов страны вырастет трава», он ссылался на домашнюю, но уже устаревшую экономическую истину. На самом деле популизм был вызван вполне обоснованной тревогой по поводу того, что сельская местность неуклонно затмевается, что население, власть и экономическое лидерство все быстрее перетекают в города.

Именно на промышленность и города, на сталеплавильные печи и сборочные конвейеры, химические и электронные лаборатории могли бы направить основные усилия политики, стремившиеся к восстановлению экономики в 1933 году, при лучшем понимании истории. В этих отраслях был заложен потенциал новых технологий, обещавших в будущем огромную экономическую жизнеспособность. Но ностальгия, интеллектуальная инерция и политическое давление манили «новых курсовиков» назад, к кукурузным полям, сенокосам и пасторальным идиллиям национальной мифологии — и в гостеприимные объятия тощего и голодного сельскохозяйственного лобби. Популисты в 1890-х годах пытались вырвать из аграрного мифа некоторые политические уступки, чтобы смягчить последствия неумолимого экономического сокращения сельского хозяйства, и они проиграли. Но во время кризиса 1930-х годов аватары Брайана поднялись вновь. Они зазвучали все те же аграрные мифы и добились уступок, превосходящих самые роскошные мечты Великого Простолюдина. «Новый курс» заложил основу для системы фермерских субсидий, которая в конечном итоге высмеяла порывы пограничного индивидуализма и сделала сельскохозяйственный сектор фактически подопечным государства. Если не считать младенцев, запеленатых в материнских объятиях, ни один член американского общества не вышел бы из «Нового курса» с большей нежностью, чем фермеры, особенно крупные коммерческие производители, на которых распространялось большинство сельскохозяйственных льгот «Нового курса».

СХЕМА сельскохозяйственной политики, которую «Новый курс» завещал последующим поколениям, во многом объясняется тем, что в 1930-е годы в ней соединились история популистской агитации, острый экономический кризис, агрессивный сельскохозяйственный электорат и уникальная федеральная институциональная структура, существовавшая до этого. Уникальное среди правительственных учреждений в начале Депрессии, Министерство сельского хозяйства в 1933 году было тем, что было описано как «остров государственной силы в океане слабости». [356] И FERA, и CWA в сфере помощи, и NRA в промышленной сфере были задуманы как временные чрезвычайные меры и начинали свою деятельность с нуля как независимые агентства, но AAA сразу же нашло естественное и удобное место в устоявшемся департаменте кабинета министров. Основанное в 1889 году, первое ведомство на уровне кабинета министров, созданное в новую американскую эпоху, наступившую после Гражданской войны, — как нельзя более кстати для все ещё преимущественно сельскохозяйственной республики конца XIX века, — Министерство сельского хозяйства представляло собой первые шаги Соединенных Штатов к национальному руководству одним из основных секторов экономики. Таким образом, фермеры имели более долгую историю предъявления претензий к федеральному правительству, чем любая другая группа. Сопоставимые претензии появились лишь значительно позже и ещё более вяло со стороны промышленности и труда. В 1903 году эти группы получили внимание на уровне кабинета министров в едином Министерстве торговли и труда. Даже после его разделения на два отдельных департамента в 1913 году, они оставались слабыми агентствами, испытывающими голод на достоверные данные, не знающими своих полномочий, малочисленными и не имеющими внятных, хорошо организованных клиентов. Отчасти известность Герберта Гувера в 1920-х годах была связана с его усилиями по превращению Министерства торговли в современное ведомство, которое могло бы эффективно использовать правительственную власть в промышленном секторе.

В сельскохозяйственной сфере картина была иной. К 1930-м годам сельское хозяйство располагало эффективным механизмом сбора данных в лице Отдела оценки урожая и поголовья скота, квалифицированным персоналом в лице Бюро сельскохозяйственной экономики, сетью местных институциональных партнеров в лице земельных колледжей, действующей администрацией на местах в лице Службы распространения знаний и, что не менее важно, вокальной, опытной и агрессивной группой влияния на избирателей, особенно внимательной к нуждам крупнейших коммерческих фермеров, в лице Американской федерации фермерских бюро. Эти договоренности заложили основу для необычайно близких и прочных отношений между федеральным правительством и фермерами страны. [357]

Исторически сложилось так, что Министерство сельского хозяйства занималось тем, что помогало фермерам увеличивать производство. Исследователи из земельных колледжей выводили более урожайные сорта пшеницы и кукурузы, более устойчивые к жучкам хлопчатник и виноградную лозу, более плодовитые породы свиней и коров; окружные агенты Службы распространения знаний распространяли эти открытия по всей стране. Но в сельскохозяйственно изобильные, но упорно пребывающие в депрессии 1920-е годы некоторые экономисты-аграрии, в частности М. Л. Уилсон из колледжа штата Монтана, начали переосмысливать мудрость евангелия щедрости. Посещение «целинных» пшеничных земель России, где океанские просторы зерновых полей простирались от горизонта до горизонта, произвело на Уилсона глубокое впечатление о растущем потенциале сельскохозяйственных производителей планеты. Если американские фермеры хотят выжить, заключил он, они должны защитить свой собственный внутренний рынок, а затем приспособить производство к потреблению. Это были основные предпосылки, на которых покоилась идея ААА.

В основе мышления, лежавшего в основе AAA, лежала та же убежденность в благотворном влиянии дефицита, что и при разработке промышленных кодексов NRA. Но умышленное создание дефицита противоречило взглядам и привычкам, сложившимся с незапамятных времен у тех, кто добывал средства к существованию на земле. В то время как промышленные производители сократили выпуск продукции на 42 процента за первые четыре года депрессии, фермеры продолжали придерживаться своей извечной привычки поставлять на рынок все больше продуктов питания и волокна, тем самым способствуя и даже ускоряя падение цен.

Учитывая тысячелетние привычки земледельцев, программа профессора Уилсона по возрождению сельского хозяйства была поистине радикальной. В её основе, закрепленной в Законе о сельскохозяйственной адаптации, лежал План внутреннего распределения. В нём предлагалось взимать налог с переработчиков сельскохозяйственной продукции и использовать полученные средства для выплаты фермерам за то, что они оставляют площади под паром или переводят их в разряд ненужных культур. Эта программа «льготных выплат» была призвана предотвратить посев потенциально избыточных культур. Вскоре она была дополнена программой «товарного кредита», целью которой было предотвратить попадание на рынок уже собранного урожая до тех пор, пока цены на него не вырастут. Корпорация товарного кредитования, созданная на базе Финансовой корпорации реконструкции и финансируемая за счет ассигнований RFC, предлагала фермерам безвозмездные кредиты по ставкам, превышающим рыночную цену их урожая. Если цены росли, фермер мог погасить кредит, выкупить свой урожай и продать его. В противном случае урожай оставался у правительства, а фермер сохранял свои деньги. [358] Созданная почти как нечто само собой разумеющееся в рамках операции по спасению хлопка в октябре 1933 года, Корпорация товарного кредита, по сути, восстановила старый Совет фермеров Гувера, хотя и в контексте контроля над производством, который, как предполагалось, не позволит ему быть заваленным безграничными излишками. Тем не менее, значительные излишки накапливались. Накануне Второй мировой войны корпорация хранила на своих складах и элеваторах хлопок, не имеющий сбыта, на треть миллиарда долларов и несколько меньшее количество кукурузы и пшеницы. [359]

Несмотря на то, что Рузвельт пытался быстро провести законопроект о сельском хозяйстве через Конгресс в течение «ста дней», он был представлен на подпись только 12 мая, уже после начала весеннего сева. Семена уже проросли на тысячах хлопковых плантаций на Юге и на пшеничных полях Запада. Миллионы свиней опоросились в маточниках и хлевах по всему кукурузному поясу. По ироничной и недолгой милости засуха избавила министра сельского хозяйства Генри А. Уоллеса от необходимости прибегать к радикальным мерам по сокращению урожая пшеницы. [360] Но чтобы не допустить перенасыщения рынков хлопком и свиньями, Уоллес в 1933 году столкнулся с неприятной задачей убедить фермеров распахать около десяти миллионов акров всходов хлопка и забить около шести миллионов визжащих поросят.